Глава 10

Звуки ярмарки ввинчиваются в уши и я почти сразу теряюсь в этом водовороте ярких цветов и громких событий. Уличные зазывалы, знающие свое дело, чуть ли не бросаются под ноги. Их гулкие, хорошо поставленные голоса враз перетягивают на себя мое внимание и, окончательно дезориентированная, я прижимаюсь к Риндану, осознавая, как же одичала за время жизни в Лаерже. Но Максвелл, кажется, только рад — он прижимает меня к себе одной рукой, другой ловко расчищая нам дорогу от зевак.

— Удостоверением, главное, не размахивай, — иронично прошу его я, враз считав повадки инквизитора при исполнении.

— А это уж как пойдет, — откликается он, резко сворачивая в узкий проход между двумя небольшими лавками. Я покорно следую обозначенным маршрутом, понимая, что людей здесь в два раза меньше.

И откуда только он знает?..

— Просто все очень любят центральные улицы, — будто читает мои мысли Максвелл, совершая ещё один резкий поворот — на этот раз вдоль ряда переносных палаток, украшенных еловыми ветвями и колокольчиками.

Здесь людей уже почти нет — лишь несколько зевак ходит вдоль торговых рядов, прицениваясь к сувенирам.

— Предлагаю начать знакомство с ярмаркой отсюда, — Риндан обводит рукой окружающий мир, — раз уж зазывалы оказывают на тебя такое парализующее воздействие…

— Спасибо, — благодарю я.

Мне действительно не по себе — у нас подобного размаха днем с огнем не сыскать.

Мы не спеша идем вдоль украшенных прилавков. Ассортимент обширен — не чета скромным лаержским ярмаркам. Я изучаю причудливую вязь пуховых платков, вскользь подмечаю россыпь аметистов на заботливо подставленном серебрянном подносе и в итоге надолго зависаю перед лавкой сладостей.

Выбор огромен. Временно потеряв дар речи, я изучаю предложенный моему вниманию ассортимент. Разноцветная мозаика цукатов, разложенные на деревянных блюдах горки засахаренных фруктов, столичный шоколад — сразу трех видов. Карамель с разнообразной мягкой начинкой. На фоне этого великолепия простые леденцовые петушки на палочках, выставленные по краю прилавка, кажутся каким-то издевательством над покупателем.

— Могу дать попробовать что угодно, — приветливо улыбается молодая круглолицая продавщица, замотанная в цветную шаль, — хотите?

— Спасибо, не буду, — отказываюсь я, — мне лучше заверните, пожалуйста…

Спустя десяток минут я становлюсь обладателем сладкой сокровищницы для племянников. Гора свертков на прилавке растет, а Риндан с усмешкой глядит на процесс приобретения.

— Только не говори, что это все для сестры, — тихо замечает он, пока я жду сдачу.

— Нет, — усмехаюсь я, — у меня два племянника, — и, подумав, все-таки добавляю, — скоро третий будет.

— Вот как, — брови Максвелла ползут вверх, — выходит, не только у меня есть опыт общения с младшим поколением?

Ответить я не успеваю — мне вручают увесистый сверток, перевязанный бечевой. Взять его я не успеваю — Риндан мягко и непреклонно завладевает поклажей первым, а на мои попытки отвоевать приобретенное обратно лишь сурово сводит брови и заявляет:

— В гостинице отдам.

Сам инквизитор тоже в стороне не остается и моя ехидная улыбка по мере его заказа становится все шире. В сладостях Максвелл однозначно знает толк, но самые вредные предусмотрительно обходит стороной, выбирая вяленые фрукты, сушеные ягоды в обсыпке из сахарной пудры и горький шоколад сразу в нескольких вариантах исполнения.

— Не надо им много, — подмигивает он мне и я сразу понимаю, что инквизитор говорит о сестрах, — и так меры не знают.

— Тебе говорили, что ты очень суровый старший брат? — фыркаю я.

— Много раз.

— И что?

— А ничего. У меня отличный потенциал стать не менее суровым отцом.

Я киваю, наблюдая, как ловко продавщица упаковывает покупку и понимая, что темы, поднимаемые Ринданом, с каждым разом все откровеннее.

Максвелл больше часа водит меня по торговым рядам, смиренно замирая рядом, когда я хочу что-то посмотреть. Я особо не задерживаюсь: покупки — не мой конек. Лишь перед лавкой вязальщицы ненадолго замираю и, повернувшись к Максвеллу, прошу подождать меня пять минут.

Протопленое маленькое помещение с низким потолком, кажется, теряется в залежах искусно вывязанных вещей. Улыбчивая румяная продавщица средних лет внимательно выслушивает мои пожелания и споро выкладывает на прилавок искомое. Много мне не нужно — шаль-паутинку для Адель, теплую жилетку для Джо и четыре пары теплых детских варежек — что Лой, что Тайра пока не понимают цены вещам. Для нового члена семьи я приобретаю крошечные пинетки нейтрального зеленого цвета и, ожидая свой товар, внезапно замечаю кое-что интересное.

— А покажите тот шарф, пожалуйста.

Кажется, продавщица удивляется, но виду не подает — снимает с самого верха узкую шерстяную ленту и протягивает её мне.

— Такую вязку у нас не берут почему-то, — сообщают мне, но я уже качаю головой, понимая, что знаю будущего хозяина этой вещи.

— Заверните, пожалуйста, — прошу и нервно оглядываюсь на дверь: пять минут подходят к концу, а с Максвелла станется зайти узнать, в порядке ли я.

День Отца — семейный праздник и дарить подарки полагается только членам своей семьи. Но… почему-то мне не дает покоя мысль, что я могу оставить без подарка Риндана. И, хоть я не обязана его одаривать, но это желание настолько сильное, что сопротивляться ему даже как-то не хочется.

Инквизитор все-таки выводит меня на центральную улицу и я даже получаю удовольствие от происходящего. Громкие зазывалы уже не смущают, а толкотня и суета придают контекст событийному ряду. Мы не спеша проходим мимо уличного театра, на пару минут замираем перед детской каруселью, а в финале неприлично долго слушаем одинокого скрипача, оказавшегося на ярмарке не иначе как чудом. Тонкие, пронзительные звуки скрипки трогают за душу и я вслушиваюсь в каждую ноту, пытаясь понять тот скрытый смысл, что вкладывает в музыку невидимый под маской музыкант. Риндан стоит рядом и, подняв на мужчину взгляд, я внезапно наталкиваюсь на ответный. Максвелл серьезен — ни привычной иронии, ни ехидцы. В зеленых глазах плещется задумчивость, в небольшой пропорции смешанная с грустью. Мне очень хочется узнать, о чем думает мужчина, но, осознав, что сейчас не время и не место, я лишь позволяю себе дотронуться пальцами до его щеки и ободряюще улыбнуться. Этот жест не остается без ответа — его рука на моей талии на миг напрягается, прижимая меня крепче к мужскому телу, а инквизитор отводит взгляд, оставляя меня в неведении.

Домой мы возвращаемся в тишине. Все так же прижимая меня к себе, Риндан смотрит в окно, а я пытаюсь понять.

То, что Максвелла что-то заботит, видно невооруженным взглядом. Это было ясно ещё в гостинице — и исписанные листы бумаги явное тому подтверждение. А хотя, ему действительно есть чем заняться — убийство Вермейера, да ещё, небось, своих дел хватает.

И я не выдерживаю.

— Риндан… — осторожно касаюсь его руки, — ты…

— Да, много навалилось, — усмехается он, одаривая меня уже привычной порцией иронии, — не знаю, за что хвататься в первую очередь. Что, так заметно?

— Заметно, — киваю я, — тебе нужно отдохнуть.

Но Максвелл упрямо качает головой:

— Не выйдет. Сейчас приедем — нужно будет пару звонков сделать. Не дает мне кое-что покоя по одному моему делу… хочу выяснить.

— Ты по поводу убитого инквизитора?

— Нет, там другое.

Максвелл явно не хочет говорить и я не собираюсь настаивать. Кладу голову ему на плечо и прикрываю глаза, старательно игнорируя легкую тошноту от тряски. В Нойремштире улицы вымощены брусчаткой — куда уж лучше, чем грязь месить — но, признаться, я была бы рада привычной дороге.

Когда экипаж тормозит у гостиницы, Риндан не торопиться выходить — вначале выглядывает в окно и лишь потом, подхватив свертки, открывает дверь. Удивиться я не успеваю — мне помогают выйти из дилижанса, а Максвелл, вручив наши приобретения швейцару в темной форме и бросив тому пару фраз, оборачивается ко мне.

— Мейделин, мне надо ненадолго отлучиться, прости. Хочу кое-что проверить.

Спорить я не смею.

— Когда тебя ждать?

— Постараюсь поскорее. К ужину должен быть.

Не в силах придумать достойный ответ, я киваю. Риндан ободряюще улыбается и, повернувшись, почти сразу исчезает в сгустившихся сумерках.

— Мисс, прошу за мной, — голос швейцара так же неприметен, как и он сам. Я даже лица бы его не вспомнила, случись нам столкнуться где-нибудь в городе.

Специально таких подбирают, что ли…

Я поднимаюсь вслед за мужчиной по лестнице. Тот галантно пропускает меня вперед и, щелкнув замком, отворяет дверь.

— Если хотите, прикажу подать ужин.

— Не стоит, — качаю головой.

— Возможно, легкие закуски?

— Нет, — я все-таки оборачиваюсь, — благодарю.

— Если что-то понадобится, обращайтесь.

Ответа служащий не ждет — закрывает дверь, оставляя меня в комнате.

На то, чтобы переодеться, много времени не требуется. Набросив другое платье, я ополаскиваю лицо под струей прохладной воды и перекалываю волосы. Тяжелые пряди не хотят укладываться в привычный узел — отпущенные на свободу, они почти достигают талии. В итоге я сдаюсь — заплетаю косу, на удивление, получившуюся достаточно толстой, и закалываю её шпильками, уложив вокруг затылка. В новом образе мне непривычно, поэтому я ненадолго замираю перед зеркалом, пытаясь привыкнуть к отражению. Отражение послушно замирает вслед за мной, показывая глядящую из глубин зеркала сероглазую женщину. С новой прической я кажусь старше, строже — и, кажется, даже подмечаю тонкий излом морщинки под левым глазом.

Что ж, старость не дремлет.

В комнату я возвращаюсь чуть более воодушевленной. Медленно разбираю сумку — не люблю, когда вещи не на местах. Наполовину заполнив одну из многочисленных полок шкафа, листаю прихваченный с собой планшет. Нет, никаких соображений. Может, завтра?..

Исписанные Ринданом листы бумаги обнаруживаются на столе — правда, сложенные и отодвинутые в сторону. Тронуть их я все-таки не решаюсь — несмотря на некстати пришедшую мысль о том, что Максвелл бы поступил иначе. Но я не люблю рыться в чужих записях — к тому же, я ценю приватность. А поэтому подкручиваю лампу, заполняя серость комнаты желтым освещением, выключаю верхний свет и, присев на край стула, открываю свои давешние записи.

С Моррисом становится все ясно уже через полчаса — набросав план действий, а решаю забросить удочку в отношении его контактов уже на дежурстве: как раз после дня Отца и клюнет. Главное, Лоуренсу не проговориться — сомневаюсь, что начальник оценит мой энтузиазм. А значит, действовать придется быстро и так, чтобы не вызвать подозрений.

С Вермейером же сложнее — и, несмотря на то, что дело мое, смутные сомнения не дают покоя. Гладко не будет, но, по крайней мере, можно поднять из архива акт осмотра жилья инквизитора и протоколы допросов его соседей. Должно там что-то быть, однозначно должно!

У меня есть отвратительное качество — я не верю в безысходность дел. Везде, даже в самой непроглядной тьме всегда есть место свету, а в самой безвыходной ситуации — надежде. Вот и сейчас я будто вскользь пробегаю глазами по написанным строкам, цепляясь за пометки.

Время летит незаметно и, взглянув на часы, я все же решаюсь заказать чай. Его приносят незамедлительно — все та же женщина сервирует стол аккуратным чайником, парой чашек и многочисленными пиалами с различными добавками. Оторвавшись от работы, я наблюдаю за горничной — ни одного лишнего движения! Она движется настолько продуманно, что я в какой-то момент впадаю в странное оцепенение, глядя на женщину.

— Я могу вам чем-то помочь? — уточняет она, смерив меня перед этим о-очень цепким взглядом.

Улыбаясь, я отказываюсь и, захлопнув планшет, пересаживаюсь за стол. В хрустальных пиалах обнаруживается засахаренный миндаль, арахис в кунжутной обсыпке, мед и варенье. Вазочка на вычурной тонкой ножке заполнена печеньем, источающим тонкий аромат ванили. Но кусок в горло ожидаемо не лезет — Риндана нет уже второй час и я лишь наполняю свою чашку темной жидкостью с терпким запахом бергамота. В молочнике обнаруживаются сливки, но подобной роскошью я пренебрегаю и вновь пересаживаюсь за письменный стол.

Интересно, где же Максвелл?

Я чахну за работой долго — пока в окнах не повисает глубокая ночь. С момента возвращения в гостиницу прошло уже больше трех часов — но инквизитора нет. Я все чаще с тревогой кошусь на дверь, но до поры до времени удерживаю себя в рамках приличия, отдавая, впрочем, себе отчет в том, что пора начинать волноваться.

Щелчок двери раздается тогда, когда моя тревога достигает апогея и, отставив в сторону чашку с остывшим нетронутым чаем, я думаю, как бы поступить. Поэтому Максвелл, появившийся на пороге, воспринимается как нечто потустороннее и даже в какой-то мере фантасмагоричное.

Но на осознание у меня уходит пол-стука сердца.

— Ты… — с этими словами я пролетаю через комнаты и врезаюсь в Риндана. Тот тихо смеется и обхватывает меня обеими руками, целуя в макушку.

— Прости, моя маленькая, задержался.

— Ты где был? — не размыкая объятий, я поднимаю голову и смотрю в хитрые зеленые глаза.

— Заскочил в местное управление, хотел кое-что узнать.

— И как?

— Копнул глубже, чем собирался. Пришлось пожинать плоды.

От Максвелла пахнет морозом и можжевельником. Отстранившись, он сбрасывает дубленку и скрывается в ванной. Звук льющейся воды раздается через минуту, а я украдкой выдыхаю, чувствуя, что сердце занимает положенное ему по праву место.

Риндан выходит из ванной полчаса спустя, когда я, уютно устроившись на кровати под пледом, ныряю в чтение. Одетый в домашние штаны, он, сверкая голым торсом, проходит к своей сумке. Я слежу за ним взглядом, чувствуя, что не отказалась бы от стакана воды.

Но Максвелл, кажется, не замечает — достав из багажа легкий свитер, он просовывает голову в горловину и, одернув одежду, встряхивает влажными волосами.

Все, финиш. Низ живота простреливает предвкушающей болью и я подтягиваю колени к груди — так не сильно чувствуется. Вот же… невовремя!

— Я закажу ужин? — вопросительно смотрит на меня инквизитор.

Я хочу ответить, что с удовольствием поужинала бы хорошим сексом, но лишь киваю головой.

Служанка, зашедшая с тележкой десятью минутами спустя, укоризненно смотрит на стол.

— Вы совсем не пили чай, — как-то по доброму пеняет она мне и я виновато опускаю глаза, ощущая какое-то несвойственное мне смущение.

— Она волновалась, — заступается за меня Максвелл, с улыбкой глядя на женщину. Та понимающе кивает и быстро заменяет чайный гарнитур тарелками и небольшой — аккурат на пару порций — супницей.

— Второе будет через полчаса, — извещает она нас и, тихо гремя тележкой, отправляется восвояси.

Все полчаса мы сохраняем молчание. Солянка, поданная на первое, изумительна — в меру навариста, приправлена лимоном и снабжена оливками в достаточной мере. Отдавая дань таланту повара, я кошусь на Риндана — а тот полностью погружен в работу: перебирает утренние бумаги и даже, кажется, не замечает, что ест. Но отвлекать мужчину мне не хочется — и я выбираю единственный из возможных вариантов: отправляю в рот последнюю ложку восхитительного блюда и, откинувшись на спинку стула, промакиваю рот салфеткой и гляжу на мужчину сквозь полуопущенные ресницы.

Срабатывает моментально. Вздрогнув, будто от электрического разряда Максвелл отрывается от работы и смотрит на меня.

— Мейделин, ты знаешь, что за такие зазывные взгляды можно поплатиться?

Но я охотно принимаю правила игры.

— И чем же?

Риндан смешно морщит нос — как тогда, во время прогулки. Затем изображает задумавшегося философа и, внезапно вскочив с места, сдергивает меня со стула и заключает в объятия.

И целует.

Этот поцелуй не похож на все предыдущие. Тягучий, обещающий, он будто дарит мне новую жизнь, забирая взамен мою. Губы Максвелла медленно, но уверенно берут надо мной власть. Я задыхаюсь — но прервать поцелуй не в моих силах. Слишком нагой, слишком личный. Слишком… наш.

— Многим рискуешь, — шепчет инквизитор мне прямо в губы, — я уже и так одержим тобой. Представь, что будет, если…

Договорить он не успевает — инициативу перехватываю уже я. Прикусываю его нижнюю губу и медленно веду по ней языком, срывая глухой мужской стон. И мне уже даже контекст не нужен: этот поцелуй — будто сама жизнь. И мы — схватившиеся друг за друга, как за единственную опору в этом мятущемся мире.

Мы целуемся, как умалишенные и даже тихий скрип двери не способен отвлечь нас. Лишь деликатное покашливание возвращает с небес на землю и, прервав сиюминутное безумие, мы отскакиваем друг от друга, как нашкодившие котята.

— Если вам неудобно, я могу зайти позже, — служанка сама невозмутимость.

— Нет, прошу вас, — как ни в чем не бывало приглашает Риндан.

В попытке скрыть пылающее лицо я отворачиваюсь к окну и застываю у подоконника, глядя, как внизу, под фонарями, медленно падает снег. Звон посуды за спиной сменяется хлопком двери, а затем звуками отъезжающей тележки.

— Рыба с овощами, — сообщает мужчина.

Приходится обернуться — ну да, действительно. Филе.

— Ты очаровательно смущаешься, — замечает Максвелл, подвигая мне стул.

Я молчу — все ещё не могу прийти в себя после неожиданного вторжения. Хотя, признаться, это было… интересно.

Рыба нежнейшая. Ломтики запеченного картофеля, поданные к ней, тают во рту. Золотистая морковь, не иначе как поджаренная во фритюре, дополняет картину. Отправляя в рот кусочек, я чувствую его взгляд. Да, так и есть — сидит, опершись подбородком о сложенные руки и смотрит на меня, даже не прикоснувшись к еде.

— Остынет, — киваю я на филе.

— Ну и пусть, — легкомысленно отмахивается Риндан, — ещё закажу. Знаешь, я тут подумал, что в наших совместных трапезах есть своя прелесть.

— Да ладно? — я все же позволяю иронии просочиться в голос, — и какая же?

— Домашняя, — улыбается он и меня по новой бросает в краску, — я бы каждый вечер с тобой так ужинал.

— Каждый вечер не выйдет. У нас дежурства.

— Любишь ты напомнить о работе, — хмыкает он, — хотя, чего это я… Мы как семья трудоголиков — как не корми, а в сторону работы смотрим.

Я молчу, отмечая ещё одну околоотношенческую реплику. Хотя, если уж он и затронул эту тему, то… почему бы и нет?

— Расскажи о своей семье, — прошу, разламывая вилкой ломтик картофеля.

Но Риндан не удивляется. Лишь тихо вздыхает и убирает локти со стола, взамен подвигая к себе тарелку.

— Ты имеешь в виду шумных, гомонливых, веселых и отчаянных Максвеллов?

— Именно, — скрыть улыбку не получается. Да и не хочется, если честно.

— Ну что ж, — он наполняет свой стакан компотом, а затем иронично глядит на меня, — сама напросилась!

Я складываю приборы на тарелку и окунаюсь в рассказ.

— Мои родители познакомились в столице. Отец тогда приехал по первому делу и остановился у своего друга. А сестра друга — моя мать, как ты понимаешь, — очаровала его с первого взгляда. Через два месяца они поженились.

— Так быстро? — не могу сдержать удивления.

— А чего тянуть-то? — как само собой разумеющееся пожимает плечами инквизитор, — если любишь человека, нужно быть с ним. А два месяца — огромный срок. К тому же, мой отец однолюб, правда… — инквизитор замолчает, а я с каким-то затаенным огорчением замечаю складку у него между бровей.

— Правда, что? — осторожно подталкиваю к продолжению.

— Правда, однажды он чуть не потерял семью, — будто выныривает из грустных воспоминаний Риндан, — я родился через год после свадьбы, а затем отец погрузился в работу. Консультирующий инквизитор, куча интересных дел, разъезды по стране… Я на него похож, кстати. Тоже трудоголик, тоже… — мужчина осекается на полуслове и как-то виновато глядит на меня, — в общем, когда мне было четырнадцать, мы с матерью переехали в Рейлин. Она не могла больше выносить отсутствие супруга дома. Гордая женщина, что поделать, — он коротко улыбается.

— И что отец?

— Отец вовремя опомнился. С другой стороны выбора, по сути, и не стояло — или работа, или семья. Он оставил свой пост, приехал в Рейлин и устроился рядовым инквизитором. А затем почти год вымаливал у матери прощение.

— Они так и не уехали оттуда, — понимающе киваю я.

— Да. Матери опостылел вечно пустующий дом в пригороде столицы, она даже за вещами отправлять не стала. Продали так, с мебелью и всем полагающимся. Небось, новые хозяева были рады.

— Ещё бы, — фыркаю.

— Но отец свою ошибку осознал, — кивает Максвелл, будто подтверждая мои предыдущие слова, — через год родилась Айрин, потом Эльма, потом Мирри.

— Твои сестры, — констатирую, уже видя подтверждающий кивок.

— И, знаешь, иногда мне кажется, что, будь детей больше, они бы все были девочками, — внезапно огорошивает Риндан, — но, признаюсь, больше девочек наш дом уже не выдержит.

Я тихо смеюсь, глядя, как улыбается инквизитор.

— Нет, ну а что? — делано-возмущенно заявляет он, стоит мне затихнуть, — все комнаты в куклах, рукоделии и сладостях! Лошади на конюшне — с косичками в гривах, даже жеребцы! Я однажды сел на иглу для вышивания бисером! И как отец это терпит?!

— Я думаю, он смирился, — всхлипываю я, чувствуя, как ноют от смеха мышцы пресса.

— Это да-а-а, — задумчиво протягивает Максвелл и внезапно понижает тон, будто желая сообщить нечто сокровенное, — знаешь, я иногда ловлю их с матерью взгляды, когда они смотрят друг на друга. И, честно — отдал бы все, чтобы у меня было так же.

Он не рассказывает — информирует. Не в силах выдержать прямого взгляда, я опускаю глаза, разглядывая витиеватую вязь скатерти. Как… интересно все складывается.

— А твоя семья? — вырывает меня из размышлений мужской голос.

— Что тебя интересует?

— Да, собственно… вас вырастил отец?

— Не совсем, — после откровений Максвелла мне все меньше хочется делиться своими, — он сложно перенес смерть матери. Собственно… — не в силах продолжить, я замолкаю.

— Это то, о чем я думаю? — тихо уточняет Риндан.

— Возможно, — я все ещё не могу поднять на него глаза, — он… редко появлялся дома, нами занималась экономка. Хорошая женщина, — при мысли о миссис Эбботс я наполняюсь теплом, — она умерла, когда мне было семнадцать.

— А отец?

— Двумя годами раньше. Похоронами Джо занимался, мы только приехали на кладбище.

— Джо — это…

— Тогда ещё жених сестры. Они тоже рано познакомились. Поженились, когда Адель исполнилось двадцать. Я жила с ними до рождения Лоя, а затем, уже после пробуждения дара, уехала в Лаерж.

— Значит, ты здесь с начала своей дознавательской карьеры?

— Вроде того, — улыбаюсь я, глядя, как мужчина наливает мне компот, — уже почти пять лет. Вначале, конечно, думала, что ненадолго…

— … но нет ничего более постоянного, чем временное, — усмехается Максвелл, опустошая стакан. Бросает взгляд на часы и удивленно глядит на меня, — Мейделин, час ночи! Быстро в кровать!

Спать мы идем не сразу — я долго вожусь в ванной, разбирая непривычную прическу, а затем прочесываю волосы до тех пор, пока зашедший Риндан не отбирает расческу и в шутливой форме не загоняет под одеяло.

Сам инквизитор ложиться не торопится — тоже посещает ванну, долго шумит водой, а вернувшись, ещё раз пробегает взглядом записи. Я уж было тянусь за книгой, чтобы продолжить чтение, но мне не дают — ультимативно гасят свет и одаривают долгим поцелуем. Уютно устроившись на груди мужчины, я уплываю в сон, чувствуя, как его пальцы путаются в моих волосах.