Глава 26

Катя

— Алла, спишь? — впервые, с тех пор как забеременела, ко мне никак не шел сон, и, судя по скрипу соседней кровати, к подруге тоже.

Еще бы! Интернет нам поведал такие ошеломительные новости, что для их переваривания понадобится время.

— Нет, считаю твои деньги, — шепотом созналась Аллочка.

Мы с ней всегда, когда приезжали в Михайловку, спали в этой комнате, а бабуля в своей. Домишко маленький — всего две спальни, гостиная и кухня, но мы с Аллой не жаловались. С удовольствием возвращались в детство и вспоминали времена, когда оставались ночевать друг у друга, чтобы перешептываться полночи.

— Ага, я тоже. Мне до сих пор не верится, Ал.

— Что надумала?

— Завтра поедем в банк и для начала я их все сфотографирую. Глупо начинать мечтать, не зная реальной ценности клада.

— Так-то ты права… Разброс очень большой…

Помолчали, возвращаясь к почерпнутой в сети информации.

Сегодня мы узнали для себя много нового. Само собой, о царских червонцах мы обе слышали. Да и кто о них не слышал? Но вот что это собирательное название для всех золотых дореволюционных монет — не знали. А в нашем кладе могли оказаться и десять рублей, и семь с половиной и двадцать пять. Какие точно монеты обнаружились в картине, бабушка не помнила. И я могла ее понять. Не представляю даже, что сама бы испытала, наткнувшись на подобную находку…

— Это тебе теперь и с работы можно уволиться, — принялась искушать подруга.

— Ой, не факт. А вдруг они все до единой относятся к часто встречающимся?

— Я верю в лучшее! Достаточно одной редкой — и жизнь твоя, Катюшка, заиграет новыми красками.

Это было бы шикарно! Я мечтательно зажмурилась.

Редкие монеты уходили на аукционах за много-много миллионов! В то время когда обычные червонцы стоили около сорока тысяч.

— Боюсь мечтать, дорогая моя. Если ценных экземпляров среди них нет, то там всего-то шестьсот тысяч выйдет… может, семьсот.

— А я бы вообще их не продавала, Кать, — вдруг заявила подруга и даже села на кровати, — пишут, что это шикарное денежное вложение.

— Алла, это для тех, у кого есть деньги, не для нас с бабулей.

— А ты вот послушай, послушай, что я тебе скажу.

— Ну, слушаю, — я тоже села.

— В чем корень ваших с Емелей проблем, скажи мне?

— В том, что он диктатор и все решает сам, — озвучила я то, что меня больше всего напрягало.

— А вот и нет! — заявила подруга. — Самая большая твоя проблема в том, что ты чувствовала себя рядом с ним нищей побирушкой и всячески пыталась доказать себе, ему, окружающим, что это не так.

— Ну и это тоже. Да, — согласилась с очевидным.

— Не «ну и это», а только это! А теперь представь себе реальность, где ты и без Емели состоятельная женщина. Представила? — Я нерешительно кивнула, хотя Алле в темноте моих телодвижений и не было видно. — И вот тогда ты и драгоценности, и дома, и все остальное принимала бы от него не как подачку и насаждение его воли, а как заботу о любимой женщине и ребенке.

Что-то в этих словах было такое… скребущее коготками по сердцу смутным чувством, что Алла права. Так и было бы, наверное.

— Он не говорил, что любит, — сказала, лишь бы не признавать ее правоту и тем самым не сглазить.

— Скажет! Обязательно скажет! — горячо заверила подруга. — Вот что он тебе сегодня на прощание бросил?

— Что будет меня ждать, — повторила я греющие душу слова.

— Ну и вот! Подумай над этим. Я бы на твоем месте поехала к нему прямо завтра, рассказала о находке и о том, что он тебе нужен, просто ты пока дура и ему придется терпеть тебя такой до родов.

— Ой, все. Давай спать, — я плюхнулась на подушку и укрылась одеялом с головой.

Но я решила хорошенько обдумать то, что сейчас мне предложила подруга. В итоге, промаялась чуть ли не до утра и даже не слышала, как встала и уехала на работу Алла. Проснулась я, только когда бабуля зашла в комнату.

— Катя, Кать, — тихонько позвала меня бабушка и погладила по голове, — мы в банк сегодня поедем или на понедельник отложим? А то в выходной в автобусе не протолкнуться, а если сейчас не поторопимся, попадем в обеденный перерыв.

Я разлепила веки и мигом припомнила все, что произошло вчера. Какой понедельник? Я же от любопытства скончаюсь! Ну и еще мне не терпелось поделиться своим новым статусом с Емелей. Я отказывалась верить, что вчера мы расстались навсегда. Да, в первые минуты было тяжело, а потом я убедила себя, что это дело временное и он меня ждет, а ночные рассуждения вообще меня окрылили. Надеюсь, я не ошиблась. В общем, проверить свои выводы я планировала как можно раньше.

— Не-не-не, бабуль, сегодня поедем, — волевым рывком преодолев желание поваляться, я вскочила с кровати и помчалась умываться.

Пока собиралась, бабушка накрыла мне завтрак, который мой желудок поприветствовал громким урчанием — сама-то она давно встала и поела.

— На такси поедем, бабуль, — сообщила я, уплетая омлет из домашних яиц, молока, помидоров и зелени, — я теперь плохо переношу автобус.

Автобус я нормально переносила… наверное… сто лет в нем не ездила. Просто склонить бабулю к поездке на такси было делом непростым. Их люди в булочную на такси не ездили. А мне не хотелось терять время. Тем более приложение назначало за поездку до соседнего городка сумму в двести рублей.

— На такси, так на такси, — согласилась бабушка.

Господи! Все такие покладистые!

Может, я и правда уже села своим близким на шею и ноги свесила? Не надо, Катя, своим положением злоупотреблять! Дала себе слово, что это был последний раз.

Бабуля уже была одета, и сообщение, что водитель ожидает у дома, пришло как раз, когда я доела последний кусочек.

Вообще все сегодня складывалось удачно, и уже через тридцать минут мы были в банке. Там нам пришлось немного задержаться, пока бабушка оформляла нужные для моего допуска в хранилище документы — не додумалась она, что сразу это можно было сделать, поэтому пришлось все это время изнывать от нетерпения и осторожно заниматься математическими подсчетами, в которых хотя бы одна монетка была стоимостью в восемнадцать миллионов! Но расстраивало то, что сама бы я ни за что не смогла сейчас навскидку оценить клад. Нужны эксперты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Наконец, нас провели в охраняемое помещение и оставили одних. Как жаль, что время посещения ограничивалось пятнадцатью минутами, а то бы я точно до вечера рассматривала, гладила и фотографировала свою прелесть. И дело тут было даже не в их материальной ценности.

Увидев червонцы, я ощутила благоговение, даже слезы на глазах навернулись от того, что это была эпоха. История моей семьи. Мы никогда не узнаем, как в раме картины оказались эти деньги. Петя ли их туда вставил, или моя прапрабабушка? Если она, то почему не достала их в тяжелые времена? Нам оставалось только гадать, а еще можно было придумывать романтические истории. Например, про то, как, готовясь эмигрировать во Францию, Петя звал Степаниду с собой, но у нее не хватало денег, и он предложил ей помощь. А моя родственница была гордая, как я, и от помощи отказалась. Тогда Петя вложил деньги в картину и подарил ее любимой на память, думая про себя так же как Емеля: если она моя, то найдет деньги и ко мне приедет… Но прапрабабушка их не нашла…

Я смахнула слезы — так можно что угодно придумать, — и когда вышло время, бережно сложив пятнадцать монеток в мешочек, а потом и в ящик ячейки, мы покинули хранилище.

— Ну что, Катюш, что дальше? — спросила бабуля, когда мы вышли на воздух.

— Знаешь, ба, я, наверное, позвоню Емельяну и попрошу его приехать, чтобы он нам помог.

Я очень хорошо вдруг поняла, что не хочу повторять ошибки своей давно усопшей родственницы.

— А вот это верное решение, девочка моя! Умница! — обрадовалась бабуля. — Раз ты так Емелюшке доверяешь, что не боишься рассказывать про клад…

Я посмотрела на нее удивленно. Уж чего-чего, а бояться, что Емельян отберет у меня сокровища, мне и в голову не приходило.

— …Научись теперь своего мужчину о чем-то просить и принимать его помощь.

Возможно, бабушка права, и я действительно поступала до этого нелогично.

Обратно тоже доехали на такси, и чем ближе мы были к дому, тем сильнее я нервничала. Как именно я скажу сейчас Емеле, что он мне нужен? А не подумает ли он, что теперь я на все согласна и сложила лапки? Нет, я не передумала звонить и звать его на помощь — это я твердо для себя решила. Во-первых: мне без него не справиться. Я никогда не имела дел с аукционами и боюсь, что меня элементарно обманут. Ну а бабуля и подавно мне в таких делах не помощник. И во-вторых: я теперь точно знала, что не готова отказываться от Емели так просто. Теперь, когда я почти обрела финансовую независимость, у меня в голове что-то щелкнуло, а в груди распрямилась пружина, мешающая принимать все ухаживания Эмиля за чистую монету. До меня, наконец, дошло, что именно меня все время тяготило — чувство, что я вишу на финансовом крючке. Оно мешало, давило и угнетало.

Зато сейчас, когда оно ушло, я смогу общаться со своим мужчиной на равных. Нет-нет, я не считала, что его состояние равно моим пятнадцати червонцам. Просто я теперь не буду нуждаться в деньгах, а это — свобода!

Настроив себя на решительный лад, я взяла телефон и пошла за теплицу, чтобы поговорить без бабулиных ушей и пристальных взглядов. А то и подсказок. Она может.

Выдохнула как перед прыжком в воду и нажала на вызов. Пока шло соединение, даже не дышала.

К счастью, Емельян ответил быстро, и я не лишилась чувств от недостатка кислорода.

— Привет, — сказал он, как мне послышалось, грустно.

— Привет. Не отвлекаю? Говорить можешь? — а вот мой голос из-за волнения звучал так, будто я стометровку бегу.

Естественно, Емеля насторожился.

— Нет, я на обеде. У тебя что-то случилось, Кать?

— Нет-нет, не случилось, — поспешила я с пояснениями, — вернее, да — случилось, но не плохое, а хорошее…

Фух, я его, кажется, вообще с толку сбила. Оперлась на березу спиной и пнула носком кроссовка камушек.

— Так, Кать, что произошло? — грусть из его голоса улетучилась, а ей на смену пришла озабоченность.

Я собралась, взяла себя в руки и выпалила, как на духу:

— Емельян, я дура и мне нужна твоя помощь. Ты можешь завтра приехать в Михайловку?

— Господи, Кать! Ты меня пугаешь! Ты можешь толком объяснить, что стряслось?

— По телефону не могу, — может, у меня паранойя, но я опасалась трепаться о сокровищах через современное средство связи. А вдруг нас всех и вправду прослушивают? — Но ты не волнуйся, это хорошие новости, и помощь будет тебе не в тягость, — попробовала я разрядить обстановку, которую сама и создала, но было поздно.

— Я выезжаю прямо сейчас. Жди.

— Емель, только не гони по трассе, — только и успела попросить, пока он не отсоединился.

Вот я даю! Можно же было как-то менее таинственно сообщить Емельяну, что все осознала и хочу, чтобы он приехал. Но, вопреки всему, счастливая улыбка приклеилась к губам и ни за что не стиралась. Пришлось сорвать с куста крыжовника не до конца поспевшую ягоду и заесть бессовестную радость от того, что напугала своего мужчину, а он все бросил и тут же ко мне помчался.

Помогло. В дом вернулась, сохраняя на лице нейтральное выражение.

— Ну, до чего договорились? — спросила бабуля с надеждой.

— Приедет скоро, — довольно сообщила я.

Недолго мне удалось продержаться на крыжовнике. Губы опять растянулись в улыбке.

— Ох, а чего же мы стоим, языком треплем? Иди-ка собери ягод побольше и глянь в теплице помидоры. Наверняка же Емелюшка в Москву тебя сразу заберет.

— Да нет, бабуль. Мы останемся…

— Тогда тем более надо шевелиться! — засуетилась бабушка. — Я к соседу за колбасой и мясом, а ты все равно пройдись по огороду, собери что поспело.

Бабуля понеслась, подобно ракете, к соседям. Знаю я ее, она сейчас за два часа такой стол забабахает, что диву дашься. А еще успеет накраситься, причесаться и переодеться в нарядное.

Вообще-то я тоже так раньше умела. Надо бы вспомнить, чья я внучка, и встретить Емелю как подобает.

Быстро-быстро замесила тесто и помчалась в огород за ягодами. Испеку пирог к чаю! Собрала смородины, малины, крыжовника, в теплице овощей на салат и поспешила в дом. А там уже бабуля вернулась и мариновала мясо.

— С картошкой и грибами в духовке запеку. Емелюшка такое ест?

— Ест бабуль, он вроде не прихотливый у меня.

— А ты, смотрю, пирог затеяла?

— Да, ба. Обидела я его вчера.

— Нет, что решила побаловать — молодец, а про обиды не выдумывай, — строго отчитала бабуля. — Он просто дал тебе остыть и подумать. Вот увидишь, сейчас приедет и даже словом не обмолвится про вчерашнее.

Хоть бы так и было!

Поставила пирог в духовку и отправилась наводить красоту. Пока мою беременность вообще видно не было. Несмотря на зверский аппетит, я и не набрала ничего почти, только грудь налилась и попа немного округлилась. На лице тоже никаких признаков типа распухшего носа и губ или пигментации пока не наблюдалось. Это хорошо. Поэтому я позволила себе весьма фривольный наряд. К тому же и погода позволяла. Надела короткие джинсовые шорты, обтягивающий топик, а волосы заплела в две косы колоском. Макияж сделала легкий-легкий: только ресницы подкрасила и на губы блеск нанесла. Но всего этого хватило, чтобы я понравилась себе в зеркале…

Как же давно я себе не нравилась вот в таком простом, дачном виде. Похоже, волшебные червонцы начали творить чудеса по полной программе.

Не знаю, так это или нет, но мне казалось, что все хорошее, что случилось в последнее время — это мне вознаграждение за Тимика. За то, что его подобрала. А раз так, то и Эмилю должно во всем везти — в том числе и со мной. Он же теперь его папа.

Мясо и пирог подходили в духовке, мы с бабушкой дорезали салат, когда на улице раздалось приветливое тяфканье бабушкиного Дарсика, а за окном послышались шаги. Я отложила нож, вытерла руки и отправилась к двери встречать Эмиля.