Глава 27

Я бы не удивилась, когда на мой очередной вопрос Лёшке, есть ли новости из больницы, я услышала, что всё стабильно. Но в этот раз он сделал паузу, и я напряглась.

— Приезжай, он пришёл в себя и ждёт свою Сашу. Злой, как чёрт, срывается на каждом. Что у него там в голове, одному ему известно. И, пожалуйста, только не надо устанавливать рекорды в скорости, ты не на трассе. Езжай спокойно, Саш, слышишь? Или давай лучше, я отправлю за тобой водителя?

— Какой водитель, Лёш? Ты правда думаешь, что я сяду и буду ждать твою машину? Выезжаю, — выключаю телефон и останавливаюсь на своём отражении в зеркале. И то, что я вижу, мне не нравится. Я не узнаю себя: взгляд потухший, волосы собраны, бледная и очень уставшая. Орлову это не понравится, но прежде всего, я не нравлюсь сама себе, а такого никогда не было. Я даю себе минуту на осознание того, что нужно привести себя в порядок, задуматься и вспомнить, когда я выпала из обычного своего ритма жизни. Возможно, это временно, но чувства, которые сейчас во мне, абсолютно новые. И теперь я понимаю, когда говорят, что, когда влюбляешься, то начинаешь терять себя, растворяться в человеке, которого любишь.

Но есть ли в этом что-то плохое? Может быть, это и есть истинная любовь – когда ты готов отдать всё, даже себя, ради другого? Когда твоя личность становится частью его, а его – твоей? Это страшно, но в то же время… так притягательно. Я не знаю, смогу ли я вернуться к прежней себе, да и хочу ли я этого на самом деле. Возможно, эта новая я, потерянная и уставшая, но наполненная любовью, – это и есть моё настоящее «я». И если Орлов этого не поймёт, что ж, это его проблема. Главное, чтобы я сама смогла принять эту новую себя, даже если она так сильно отличается от той, которую я видела в зеркале ещё вчера. Но вместе с этим ощущением чего-то нового я чувствую, как внутри пробуждается сила, превосходящая всё, что было раньше. Во мне сейчас столько нового, столько всего во мне бушует и противоречит, столько всего узнаю о себе и вижу, что меняюсь. С мыслями и вопросом: «Всё ли я делаю правильно и что будет дальше с нами?» — я вышла из дома.

По дороге вспомнила, как Орлов как-то сказал, что слабость — это роскошь, которую нельзя себе позволить, особенно в нашем мире. Он был дерзким, упрямым, и я уверена, что даже после случившегося не потеряет этого огня, который заставлял всех вокруг держать дистанцию. И я знала, что именно этот огонь теперь горит и во мне — не потому, что я хочу быть сильной ради него, а потому, что я должна быть сильной ради нас обоих и ради того, кто растёт внутри меня.

Дорога казалась бесконечной. Я гнала, но не ради скорости, а ради того, чтобы скорее оказаться рядом, чтобы увидеть его глаза, услышать его голос, пусть даже и полный раздражения. Лёшка сказал, что он ждет Сашу, и это было единственное, что имело значение. Саша – это я. И если он ждет меня, значит, он борется. А если он борется, то и я должна быть сильной.

Вспомнилось, как мой бывший муж однажды, в пылу спора, сказал Матвею, когда тот хотел отказаться от тренировок из-за усталости и ссор с ребятами по команде, что настоящая сила не в том, чтобы не падать, а в том, чтобы подниматься, даже когда кажется, что сил больше нет. Тогда я не совсем поняла, что он имел в виду. Сейчас же, когда я сама стою на грани, когда мое отражение в зеркале кричит о моей уязвимости, я начинаю чувствовать эту силу. Она не приходит извне, она рождается внутри, из самой глубины моего существа. Это сила матери, которая готова свернуть горы ради своего ребенка. Это сила женщины, которая любит и готова защищать свою любовь.

***

На этой гребаной койке я валяюсь уже несколько дней, а столько всего испытал, известно только мне и, наверное, быть может, небесам. Да и откуда столько мыслей, противоречий и долбаных перемен, которые мне в принципе не свойственны? Я всегда считал себя человеком предсказуемым, человеком привычки. Мои дни текли ровно, без резких взлетов и падений. Я знал, чего ожидать от себя, от окружающих, от жизни. Но сейчас… сейчас я сам себе чужой. Внутри меня борются силы, о существовании которых я и не подозревал.

И эти мысли… они не просто приходят и уходят. Они въедаются, как чернила в бумагу, оставляя после себя след, который невозможно стереть. Я пытаюсь их анализировать, раскладывать по полочкам, но они словно живые существа, постоянно меняют форму, ускользают от логики. Вот я только что пришел к одному выводу, как тут же возникает другой, полностью его опровергающий. Это похоже на бесконечный лабиринт, где каждый поворот ведет к новому тупику.

И самое странное – это ощущение, что я становлюсь другим. Не лучше и не хуже, просто другим. Те ценности, которые раньше казались незыблемыми, теперь подвергаются сомнению. Те страхи, которые сковывали меня, теперь кажутся мелкими и незначительными. А те желания, которые я считал своими, вдруг оказываются чужими, навязанными извне. Это пугает… Пугает то, что сейчас в эту дверь войдет женщина, которая появилась в моей жизни совсем недавно, но уже полностью заняла ее. Пугает то, что мои мысли постоянно возвращаются к ней и малышу, который скоро появится на свет. Эта мысль звучит в голове, заглушая все остальное. Я смотрю на дверь, и в этом ожидании, в этой тишине перед ее появлением, я чувствую себя на пороге чего-то необратимого. Не просто перемен, а какой-то новой реальности, где я сам себе становлюсь загадкой.

— Да, б...ь! Когда придет уже этот гребаный доктор? Невыносимо уже быть облепленным этими проводами. Когда меня наконец освободят от них и от этого запаха лекарств?

— О, узнаю прежнего Орлова, — слышу голос Алексея, но не перестаю раздражаться. — Игорь, она скоро приедет, поверь. Когда я сообщил, что ты в сознании, но не разъяснил, в каком, — он хмыкнул, давая понять, что я снова в своем репертуаре и держу все под контролем, — так я понял с его слов. — Она незамедлительно отправилась сюда и даже отказалась от моего водителя, чтобы не терять время. Я понимаю, что Алексей понял причину моего раздражения и что врач здесь совсем не при чем. Я жду Александру, да, но я почему-то очень нервничаю и тем самым срываю свое раздражение на окружающих.

Алексей, конечно, прав. Я действительно Орлов, тот самый, который всегда держит всё под контролем, даже когда всё вокруг летит к чертям. Но сейчас этот контроль ускользает, как песок сквозь пальцы. И это не просто нервозность, это что-то глубже. Это осознание того, что я стою на краю пропасти, и эта пропасть – это я сам.

Я понимаю, что моё раздражение на Алексея – это лишь верхушка айсберга. На самом деле, я раздражён на себя. На свою слабость, на свою растерянность. На то, что я, человек привычки, человек предсказуемый, оказался в такой ситуации, где я сам себе не могу дать ответа.

— Долго вы все будете меня тут опекать. Развели изолятор благотворительный какой-то, — отвернулся, и взгляд упал на окно, в котором увидел снегопад и невольно засмотрелся.

— Забота она такая, Игорь, да, понимаю, непривычно, но поверь, мне самому уже надоел запах этих больничных палат, и хочется уже заняться устранением последствий инцидента, случившегося с тобой. Но, к сожалению, я знаю, что такое боль и утрата, и, к счастью, с тобой все обошлось. Так что я еще побуду здесь какое-то время, — он с усмешкой сжал моё плечо. — А насчет запаха больницы... да, согласен, не самый приятный аромат. Но знаешь, когда я смотрю на тебя, на то, как ты уже начинаешь ворчать и шутить, этот запах как-то отступает на второй план. Так что потерпи еще немного, ладно? А пока... пока давай просто смотреть на этот снег. Он, по крайней мере, не пахнет больницей.

Мы замолчали на время, но телефон Алексея пиликнул. Он взглянул на экран и молча поспешно удалился. Вот ведь...

Стук в дверь был совсем тихим, и я понял, что моя фея рядом. Или ведьма? Кто она, мне еще предстоит разобраться, так как я сильно встрял в эту женщину и понимал это с каждой секундой.

Именно в этот момент, когда она остановилась в паре шагов от моей кровати, я не осознал, а закрепил всю глубину своего положения. Это было не просто увлечение, не мимолетная привязанность. Это было погружение, добровольное погружение в бездну, где я не мог ничего контролировать. Я больше не боролся, я просто плыл по течению, которое она создавала, и это течение несло меня куда-то в неизведанное.

Саша подошла ближе и просто взяла меня за руку. Присела на кресло, любезно оставленное Алексеем, и заговорила.

— Игорь, — ее голос был тихим. Саша сделала паузу и опустила голову. — Впервые я не знаю, что сказать, — и взглянула на меня. — Первое, что обычно спрашивают, — это про самочувствие, но ты же не ответишь честно, да?

Я посмотрел в ее глаза, в которых отражалось беспокойство, смешанное с чем-то еще, чем-то, что я пока не мог расшифровать. И в этот момент, держа ее руку, я почувствовал, как мои собственные мысли начинают успокаиваться. Не потому, что они исчезли, а потому, что появилась точка опоры.

— Как хорошо, ты меня узнала. Я… я не знаю, Саша, — прошептал, и это было самой честной правдой, которую я мог произнести. — Я чувствую себя так, будто меня разобрали на части и теперь пытаются собрать заново, но детали не совсем подходят, — она сжала мою руку чуть сильнее.

— Это нормально. Ты пережил такие события. И то, что происходит внутри тебя… это тоже часть процесса. Ты не один в этом.

— Но я чувствую себя одиноким, — признался, и это было еще одно открытие. — Даже когда ты здесь, даже когда Алексей был здесь. Это какое-то внутреннее одиночество, которое я никогда раньше не испытывал.

Она провела большим пальцем по моей руке, легкое прикосновение, но оно словно заземляло меня, возвращало в реальность, где есть тепло и присутствие.

— Потому что раньше ты не позволял себе чувствовать, — мягко сказала она. — Ты всегда был таким… собранным. Всегда знал, что делать, как реагировать. А сейчас тебе приходится учиться заново. Учиться чувствовать, учиться быть уязвимым.

Уязвимым. Это слово прозвучало как эхо моих собственных мыслей. Я всегда избегал уязвимости, как чумы. Она казалась слабостью, признаком поражения. Но сейчас… сейчас я понимал, что именно в этой уязвимости кроется какая-то новая сила. Сила, которая позволяла мне видеть мир иначе, видеть себя иначе.

— А малыш? — спросил я. — Как наш малыш? — произнес вслух, вызвав в себе новую волну эмоций. Не страха, а чего-то более глубокого, более настоящего.

— Малыш в порядке, — улыбнулась она, и эта улыбка была как глоток свежего воздуха. — Он чувствует твое присутствие. Он ждет тебя.

Ждет меня. Я, который сам себя не понимал, который чувствовал себя чужим в собственном теле, должен был стать отцом. Это было… ошеломляюще. И в то же время, это давало мне цель. Цель, которая была сильнее всех моих противоречий, всех моих страхов.

— Я… боюсь, — признался я, и это было самое трудное признание. — Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что стану плохим отцом. Боюсь, что не смогу защитить вас.

— Ты справишься, Игорь, — ее голос стал тверже, но в нем по-прежнему звучала нежность. — Ты уже справляешься. Ты здесь, ты говоришь со мной, ты чувствуешь. Это уже огромный шаг. А страх… страх — это тоже часть любви. Он показывает, насколько тебе дороги мы.

Любовь. Это слово тоже звучало по-новому. Раньше любовь была для меня чем-то абстрактным, чем-то, что я видел в фильмах или читал в книгах. Теперь она обретала плоть и кровь. Она была в ее глазах, в ее руке, в ее словах. Она была в ожидании ребенка.

Я посмотрел на нее, и впервые за эти дни я увидел не только женщину, которая появилась в моей жизни, но и человека, который стал для меня всем. Человека, который видел меня настоящего, со всеми моими недостатками и страхами, и не отвернулся.

— Спасибо, Саша, — сказал я, и это было не просто спасибо. Это было признание. Признание того, что она изменила мою жизнь. Признание того, что я готов бороться за эту новую реальность, за нового себя.

Она наклонилась и поцеловала меня.

— Отдыхай, Игорь. Мы справимся. Вместе.

И в этот момент, лежа на этой гребаной койке, облепленный проводами, я почувствовал, что действительно нахожусь на пороге чего-то необратимого. Но это уже не пугало. Это вдохновляло. Потому что я знал, что эта новая реальность, какой бы загадочной она ни была, будет моей. И я больше не был один в этой загадке.