Глава 11. В которой мы узнаем о печальных происшествиях

Шайя с возмущением смотрела на показатели расхода воды. Уж она ли не экономила, но, поди ж ты, не уложилась в нормативы!

Первая мысль была — обманули со счётчиком!

Но потом пришлось признать, что из-за активных физических занятий она стала ежедневно мыть голову, а это приличный расход воды. Одно дело по-быстрому освежиться после трудового дня − и совсем другое смывать пот с разгорячённого тела.

Раньше Шайя не доводила себя хореографией до состояния загнанной лошади, но на станции ей не хватало движения, и восполнить эту нехватку она решила у себя в каюте. А ещё девушка стала часто протирать пол влажной тряпкой. Не сказать, что у неё было грязно, но её тянуло к привычным домашним действиям, и пятиминутная уборка вносила в распорядок дня что-то домашнее, что-то вроде успокаивающей упорядоченности. В городской квартире она искренне радовалась роботам уборщикам, а здесь вот случилась какая-то ностальгия по ручному труду!

Но самыми главными потребителями воды стали цветы.

Луковицы в плошках уже выпустили листочки и цветоносы, а в заполнивших пустые полки стеллажей ящичках радовала глаз молоденькая нежная зелень. Вся эта прелесть с каждым днём разрасталась − и всё больше требовала воды! Об этом Шайя заранее не подумала.

— Ну что ж, придётся доплачивать, — вынуждено вздохнула она, ласково осматривая своих водохлёбов, и бросая неприязненные взгляды в душевую на полоски лучевого очистителя тела. Гадость, гадость, гадость! Говорят, что к нему привыкаешь после непродолжительного периода дискомфорта.

Шайя передёрнула плечами и всё же решила, что может позволить себе потратиться на воду, а полезные для организма лучи разного спектра она получит в природном виде в отпуске на Алайе.

На большом экране и на ручном планшете одновременно загорелся официальный вызов от трибуна Литона, и она отправилась к нему.

У этого мужчины слова с делом не расходились. Вся его тысяча вне рабочего времени пропадала теперь в старом техническом зале, и никто не знал, что они там делают. Каждый житель станции, привлечённый к работам, хранил таинственное молчание, и вскоре на Ореоне начали делать ставки, гадая, что задумал старый волчара.

Шайя была в курсе всего происходящего и время от времени подсказывала Литону, как подступиться к очередной проблеме, но он сам сообразил принцип действия и стал больной мозолью в военном ведомстве.

От него уже шарахались все секретари и мелкие служащие, стараясь спихнуть назойливого ореонца кому-нибудь и куда-нибудь, но тем самым они только расширяли круг общения старого трибуна и невзначай подкидывали новые идеи и возможности их воплощения. А любимым выражением трибуна стало удивлённое: «Не знал, что так можно!»

В один из дней прокуратор станции торжественно объявил, что благодаря инициативе трибуна Литона на Ореон присылают строителей с инженерами и прочими специалистами, чтобы расчищенный тысячей Литона технический зал перестроить в современный жилой комплекс.

Открытые от удивления рты молодых трибунов и их подопечных стали наградой старому вояке. А заметку о себе космического корреспондента он распечатал и повесил у себя в кабинете.

Вскоре трибуны других станций начали просить своих прокураторов о связи с Литоном с целью проконсультироваться, как он всё провернул и, главное, как выбил деньги на столь масштабное дело. И это стало звёздным часом трибуна и подчинённых ему легатов, которые в последнее время потеряли сон, исполняя тысячи разных поручений.

Шайя шла к кипящему энергией мужчине, предполагая, какие у него сейчас возникли вопросы и чем она может помочь.

На днях пираты взяли в блокаду Ореон и жизнь на станции замерла. Это были напряженные дни молчаливого противостояния. Ни одна сторона не начала открытых военных действий.

Алайя запретила поддаваться на провокации, а пиратские корабли, точнее сборное войско колоний, принадлежащих Ферманам, не давали никому подойти к станции и никого не выпускали. Однако явного грабежа они не устраивали.

И тем не менее сборище жаждущей лёгкой поживы флотилии представляло собою серьёзную угрозу, которая впервые за долгие годы открыто нависла над космической станции Алайи.

Это не замаскированные нападения на торговые корабли, не сведение счетов между пилотами, где одни выполняли свой долг по защите, а другие сердились, что не удалось потрепать торгашей.

Нападение на Ореон стало бы началом войны, которая неизвестно чем закончилась бы, потому что станция была хорошо защищена и продержалась бы до поддержки со стороны Алайи или Старка. Правда, сборище колониальных подпевал поддержала бы Империя, но в данный момент никто не сказал бы с уверенностью, кто победил бы.

Три дня длилась эта нервотрёпка, а на четвёртый «пираты» отступили.

Никто на станции не знал предпосылок акции устрашения и почему она завершилась ничем.

На Ореоне решили, что Империя всё же боится столкнуться в открытую с Алайей, вступившую в крепкий дружественный союз со Старком, и это воодушевляло ореонцев.

Никто из них не сомневался, что Ферманы не отстанут, но все знали, что имперцы любят лёгкие пути или, как они называли свой стиль завоевания, «изящный». А значит надо быть настороже и наращивать силы, но блокада была снята и жизнь на станции вновь закипела.

Вот и Литон с новым энтузиазмом взялся за хлопоты, пытаясь восполнить потери после вынужденной остановки работ.

Летящие к Ореону большегрузы застряли поблизости из-за блокады и терпели убытки. Как только они получили разрешение сесть на станцию, то забросали прокуратора жалобами и исками.

Теперь казначей станции гнобил трибуна увеличившейся сметой затеянного им строительства, которую никто не одобрит. Каждый день задержки обходился слишком дорого, и время было заранее рассчитано чуть ли не по минутам.

Девушка поднималась на этаж начальства, заранее прикидывая разные варианты по уменьшению выплат за простой.

Выйдя из лифта, она шагнула в пустой коридор и остановилась. Появилось такое чувство… даже не чувство, а растерянность, как будто происходит что-то не то или смятение из-за того, что она шла-шла − и забыла, куда шла.

Не понимая себя, Шайя осмотрелась, но кроме неё, никого не было, и она ничего не перепутала.

Не зная, как дальше поступить, девушка ещё немного потопталась на месте, а потом решила пройтись в другую сторону… совсем не туда, куда ей было нужно.

Дошла до угла, выглянула и отпрянула. Навстречу ей шёл мужчина и, кажется, он удивился её поведению. Испытывая неловкость, Шайя показалась и хотела поздороваться, так как узнала идущего.

Это был казначей.

Но послышался какой-то короткий шорох над его головой, и на мужчину посыпалась золотистая пыльца. Шайя её не заметила бы, если бы не была насторожена и не подняла взгляд наверх из-за едва слышимого, но постороннего, а потому привлёкшего внимания, звука. Да ещё получилось так, что смотрела она под таким углом, что приглушенное освещение помогло увидеть сверкающую пыль.

— Ой, — удивилась девушка, — что это?

— Госпожа Ниярди? Вы к трибуну?

— Да. А-а-а…? — Шайя внимательнее посмотрела на мужчину и никакой пыли на его голове, тем более золотистой, не заметила.

Ей стало неловко. Стоит тут как дура!

Она бросила подозрительный взгляд на потолок, но ничего необычного там не было. Все панели стояли на местах и единственное, что тут происходило странного, так это она сама.

Вместе с казначеем они прошли к Литону и около двух часов разбирались со сложившейся ситуацией.

Шайя впервые столь близко сотрудничала с модифицированным человеком. Казначей Ореона держал весь денежный поток станции в своих руках. У него было несколько помощников, но они выполняли строго определенные действия, разгружая его от примитивной рутины. Вот и сейчас он моментально просчитывал все предложения Шайи и сообщал конечный результат.

— Нет, это не подходит, — говорил он, — по протоколу большегрузы находились на нашей территории, и наша вина, что мы не забрали вовремя наш товар.

— А если…

— Нет. Господин трибун подписал договор…

— Ну, хорошо, тогда… — не сдавалась девушка.

— Нет. Так мы вообще обязаны выплачивать не только неустойку… — обрезал крылья новой идеи Шайи.

— Вы меня с ума сведёте, господин казначей! Не такой уж длительной была задержка, чтобы нас разорять! Эти капитаны хотят поживиться за наш счёт! — в конце концов вскипела Шайя, ощущая себя рядом с этим алайянцем несмышлёным младенцем. Поддерживало только то, что трибун вообще не успевал следить даже за сутью предлагаемых ею идей и причины отказа казначея.

— Так или нет, но они в своём вправе, — развёл руками казначей, искренне наслаждаясь спором с этой девушкой. Ему приятно было переворошить все свои знания, отвечая на её вопросы. Жаль, что более он ничем не мог помочь.

— А если мы тоже выкатим им претензию, что они ненадлежащим образом везли нам наш заказ? Или посадим на карантин их пилотов, потому что они бледны? Да у нас тут, в конце концов, есть психиатр, который вполне может заподозрить капитанов, что они подверглись негативному воздействие при гиперпрыжках!

— Гиперпрыжки безвредны, — улыбнулся казначей, улавливая некую иронию в словах юной госпожи.

Он отвык от этого и подумал, что ему надо больше общаться с людьми. Может, правы на Алайе те, кто утверждает, что модификации меняют восприятие жизни и оказывают своеобразное влияние? Ему так хотелось сейчас самому предложить какое-либо решение, но вживлённая в него система отказывала в подобного рода инициативе, а отдел мозга, где должен располагаться генератор идей, молчал.

— Если бы они были безвредны, то наш психиатр не изучал бы их вред! — запальчиво воскликнула девушка.

— Хм, логично, — кажется, ему удалось поддержать ироничное высказывание. — Только имейте в виду, что прокуратор не может одобрить ваши предложения, поскольку они подрывают наш авторитет, да и вообще, напоминают шантаж.

— Они первые начали! — буркнула Шайя.

— А мы закончим! — стукнул кулаком по столу Литон, поняв главное: законного выхода нет, и остаётся запугивание. Это он умеет.

На следующий день трибун получил устный выговор за давление на транспортную компанию и в частности на капитанов, но результат был достигнут: все сумели договориться, и никто никому дополнительно ничего не платил.

Жизнь продолжалась. Возле Ореона вновь сновали маленькие шаттлы, доставляя пассажиров на вставшие рядом корабли и обратно, вылетали звенья «ос» и «шмелей», чтобы встретить и сопроводить круизные лайнеры, караваны торговцев, катера важных особ, иногда со станции стартовали крупные грузовые тяжеловесы…

Небольшой корабль, ставший на стоянку на Ореоне, не привлёк особого внимания. Разве что техники с любопытством осматривали его оснащение и многозначительно причмокивали губами, понимая, что кораблик не из простых. Его команда осталась внутри, не прося ни дозагрузки топливом, ни помощи в ремонте, ни прогулки, чтобы размяться, а пассажиры сошли.

Двое парней в форме дипломатов и хмурый вояка, видимо, призванный приглядывать за молодыми разгильдяями. Вся тройка, не спрашивая дороги, направилась к прокуратору станции, но их встретил примчавшийся трибун Рарди.

— Господа, прокуратор не может принять вас. У нас чрезвычайные обстоятельства.

— А у нас нет времени на ваши чрезвычайные обстоятельства, — ответил молодой, немного с вызовом смотрящий на почти такого же молодого трибуна.

— Что случилось? — задал вопрос, стоящий позади двух франтов мужчина.

У трибуна и старшего группы мелькнуло на лице узнавание, но оба сделали вид, что незнакомы.

— Наш казначей «горит». Ему пытаются оказать помощь, даже поместили его внутрь защитного ящика, в котором перевозят оружие.

— Зачем это? — с удивлением спросил один из дипломатов.

— Чтобы защитить его от любых невидимых воздействий на внедрённые модификации.

— И как? Помогает? — удивился молодой.

— Похоже, что нет, — лаконично ответил Рарди, скрывая раздражение.

— Дичь какая-то! — воскликнул второй франт.

— Мы хотя бы что-то делаем! — не сдержался трибун. — Консультанты с Алайи пытаются помочь, но процесс горения набирает силы, и единственный выход — это срочное удаление модификаций.

— У вас есть заморозка? — вступил в разговор самый старший.

— Похожая функция есть в одной из трех инопланетных медицинских капсул. Сейчас они все заняты, и мы стараемся безболезненно вывести одного из пациентов из запущенной в ней программы, чтобы положить туда нашего казначея.

Молодые дипломаты остались довольны разговорчивостью трибуна. Обычно вояки цедят слова в ограниченном количестве и зло сверкают глазами, а этот ничего так, коммуникабельный.

— Мы здесь задержимся до вечера. Предоставьте нам помещения для отдыха, — велели гости, снисходительно поглядывая по сторонам и отмечая любопытство местных служащих.

Трибун бросил взгляд на молчаливо стоящего на полшага позади третьего, и заметив промелькнувшую усмешку, а следом его быстрый кивок, приосанился, и пригласил следовать гостей за ним.

Кацу Харадо был хорошо знаком трибуну. Рарди как раз поступил в закрытую академию, а Харадо, Тибо, Рико, Ро и другие были первыми чистыми выпускниками. Все они заняли высочайшие посты при правительстве.

Следующий выпуск чистых был посвящён потребностям в персонале космических станций и все новые прокураторы набраны из него.

А третий выпуск — это трибуны на таких крупных станциях-городах как Ореон, директора заводов, градоначальники, чиновники высокого ранга на местах.

В корпус дипломатов долго никого не готовили, а потом сразу набрали целый курс из почти одних девчонок. Эти два франта явно из того курса. Совсем другие, нисколечко не похожие на предшественников закрытой академии. Такие пижоны не выжили бы ни в Ледяных землях, ни в топях, ни в горах…

— Прошу! — Рарди лично проводил лощёных сопляков в надежде переговорить с Харадо. Он подозревал, что тройка прибыла из-за только что снятой блокады, но почему этим занялась разведка, и почему Харадо лично здесь? Почему он стоит за спинами переговорщиков?

— Это что? — раздался возмущённый голос одного из пижонов.

— Это? Гостевые каюты для важных лиц, — чётко доложил Рарди, улавливая краем глаза насмешку разведки. Он оценил злую шутку.

— Но почему такие… тесные!

— На станции жесточайшая экономия места. Вы же дипломаты, и наверняка не впервые останавливаетесь в подобных местах, — почти по-отечески укоризненно пояснил трибун. А потом обиженно добавил: — В таких каютах наши пилоты располагаются десятками.

Оба франта недоверчиво посмотрели на него, но не стали пояснять, что они впервые делают остановку на космической станции. И всё-таки, о каких десятках говорит этот трибун, когда здесь едва ли пара коек встанет, да релаксационный диван со столиком и минимальной мебелью? Но не за красивые глаза ребята стали дипломатами и поэтому:

— А как же инопланетные гости?

Трибун выразительно повёл глазами по сторонам, сделал задумчивое лицо и вновь принял спокойно-нейтральное выражение лица. Молодые гости переглянулись, недовольно покосились на своего начальника охраны.

— Э, мы можем доплатить… станции… — многозначительный взгляд и вопросительно-выгнутая бровь.

Рарди счастливо улыбнулся и, набрав на планшете какую-то информацию молча показал её важным гостям. Те присвистнули, но, поджав губы, оплатили более подходящие их статусу номера и перевели указанную им благотворительную сумму на сбор средств для пилотов, завершающих свою карьеру.

Трибун тут же вызвал сопровождающего, и гостей повели к оплаченному жилью.

Харадо протянул руку к планшету трибуна и посмотрел, куда отправились деньги его подопечных. Хмыкнув, коротко бросил:

— Не зарывайтесь! — причём в этом коротком словосочетании он имел в виду не молодого трибуна, которому бросил бы: «Не зарывайся», а всю станцию, вокруг которой в последнее время стали крутиться сумасшедшие деньги.

Рарди поёжился и кивнул.

Он знал, что слухи о не оправдавшем надежды семьи молодом Харадо безосновательны. В своё время такие же слухи ходили о его отце, а тот в это время подминал под себя внутреннюю разведку. Так же долго не выходил на первый план маршал Харадо, а потом вдруг вместо десяти маршалов остался один. Старые ушли на покой, а новые назначение не получили. Верхушка погудела, повозмущалась и затихла.

— Я покажу вам ваши покои, — ровно произнёс трибун, злорадно подумав, что Харадо не спустит молодым переговорщикам оплошности с оплатой за то, что им должны были предоставить бесплатно.

— Потом. Кто занимается расследованием диверсии?

— Трибун Дюже. Его смотрящие ищут пробоины в защите станции, но всё бесполезно.

— Как случилось это происшествие?

— Казначей замер на рабочем месте, тяжело задышал и упал.

— Посторонние?

— Никого рядом не было. Обнаружила его помощница, которой понадобились уточнения. Она подняла тревогу.

— Камеры?

— Все работали чётко, и нет повода подозревать, что кто-то ковырялся в них, чтобы что-то скрыть. Поэтому трибун Дюже всё-таки отрабатывает версию о воздействии извне.

— Во всех подобных случаях тщательное расследование подтвердило эту версию всего несколько раз. И характер повреждения модификаций при горении имеет значительные отличия, что не даёт нам свести всё воедино. Пусть ваш трибун зайдёт ко мне.

Харадо отправил приказ своему секретарю, чтобы тот как можно скорее переслал ему все данные за последние годы по воздействию на модифицированных специалистов и личную характеристику Дюже.

Служба защиты планеты и станций совершенствовалась, но и диверсанты не стояли на месте, придумывая новый подход к жертвам. Случай с казначеем мог быть как испытанным старым способом выведения из строя вживлённых модификаций, так и абсолютно новым, оригинальным и имеющим непредсказуемые последствия.

— Я хочу посмотреть на пострадавшего, — произнёс Харадо и Рарди повёл его на медицинский этаж.

Гость явно хорошо ориентировался на станции и его любопытство вызывали только люди, работающие здесь. Казалось, ему хватало одного взгляда, чтобы понять, что за личность попала ему на глаза, какими интересами живёт и несёт ли угрозу Алайе. А ещё Рарди показалось, что гость кого-то искал, надеясь то ли на случайную встречу, то ли у него всё обговорено заранее.

— Как служба? Не скучаешь? — вполне доброжелательно спросил Кацу, выходя из лифта на этаже медиков и признавая в трибуне одного из птенцов закрытой академии.

— Некогда скучать, — хмыкнул Рарди, довольный тем, что для такого как Харадо он в некотором роде свой.

Трибун хотел было спросить о блокаде, которая случилась у них накануне и зачем на станцию прибыли молодые дипломаты, но, взглянув на Харадо, изменился в лице и схватился за оружие, ища врагов.

Сопровождаемый им гость, встал как вкопанный, словно получил удар под дых. Трибуну показалось, что Харадо даже перестал дышать, и похоже, не мог пошевелиться.

Ничего не понимающий Рарди, держа в руках оружие, оглядывался и не знал, что делать. Он не заметил явных врагов, а впереди, куда безотрывно смотрел его гость, стояли трое: госпожа Саоми Клюге, господин Райс Иварди и госпожа Шайя Ниярди.

Они все взволнованно о чём-то спорили и были раздражены… нет, пожалуй, раздосадованы. Да, раздосадованы!

Они поглядывали в сторону зала с капсулами и дожидались завершения отсчёта, который был слышен даже в коридоре. Рарди догадался, что это звучит механический голос инопланетной капсулы, действующей сейчас в режиме тревоги и выводящей предыдущего пациента из-под воздействия лечащей программы.

Мягкий свет из ярко освещённого зала падал на вставшую в коридоре троицу и выгодно подчёркивал красоту статной Саоми.

Психиатр, как всегда, нервничал, сомневался, выдвигал гипотезы и бросал их из-за недоказуемости.

А юная Ниярди вновь сделала себе высокую причёску, чтобы казаться выше ростом и взрослее, но этим действием она вызывала лишь снисходительное умиление у окружающих.

— Если он горит, то давайте хотя бы обмотаем голову холодным полотенцем! — нервно воскликнула девушка. — А ещё лучше − обложим льдом!

Саоми насмешливо фыркнула, а консультант, которого Рарди не видел, но услышал, наставительно произнёс:

— Госпожа Ниярди, умерьте свою фантазию! Вы и так умудрились уважаемого человека запихнуть в ящик! Хорошо хоть, щель оставили для дыхания. И кстати, через эту щель как раз и проникли бы лучи, от которых вы пытались защитить пациента!

Ниярди вспыхнула, намереваясь что-то сказать, но хохотнувшая Клюге, остудила её порыв, а консультант продолжил поучение:

— Горит — это всего лишь термин, означающий происходящий процесс в мозге пациента. Он не обозначает напрямую факт повышения температуры.

Девушка бросилась в зал и, судя по презрительному взгляду Саоми, вновь сделала что-то не то.

— Зачем вы целуете в лоб казначея? — послышался возглас всё того же консультанта. — Он ваш родственник? Тогда вам следует немедленно покинуть помещение…

— Я мерила температуру! − услышал Рарди обиженное восклицание девушки, которая сердито добавила: — Она всё же повышенная. Сколько нам ещё ждать?

— Вы не способны трёхзначное число поделить на двузначное? — ехидно спросила красавица, прислушиваясь к отсчёту.

— Способна, — буркнула Ниярди и, вернувшись на прежнее место, вгляделась в коридор.

Ей было плохо видно, кто там находится из-за разницы в освещении, но присутствие посторонних она всё же заметила.

— Эй, кто там? Почему вы стоите? Вам нужна помощь? — заволновалась она и, сделав несколько шагов по направлению к трибуну с гостем, замедлилась и неуверенно улыбнулась.

— Я, кажется, вас знаю, — протянула она, и тут же всё лицо её осветилось радостью. — Господин Харадо? Вы меня помните? — Рарди показалось, что девушка сейчас кинется обниматься. — Я Шайя!

Трибун мимолётом отметил, что малышка Ниярди представилась гостю по имени. Тут же промелькнули мысли о её злопамятности, из-за которой она держала дистанцию по общению с ним.

Не то чтобы он горел желанием общаться с нею, но девушка считала его невоздержанным хамом, а дуболом Литон у неё, видите ли, милый! Это возмущало Рарди до глубины души, но исправить обидное мнение о себе ему не удавалось.

Если бы молодой улыбчивый трибун спросил Шайю, почему она так настроена по отношению к нему, то она разъяснила бы, что Литон всегда и в любой ситуации чётко знает, когда можно давать волю агрессивной силе, а когда надо усмирить свой гнев и действовать спокойно, даже ласково.

А вот Рарди поддаётся эмоциям и выплёскивает их на своих подчинённых! Он хороший парень и редко впадает в бешенство, но… дальше можно было бы обрисовать разные варианты последствий.

Да взять хотя бы случай с ней! Она не забыла, как ей было страшно, когда он с перекошенным от ярости лицом угрожающе склонился над ней, и не имей Шайя за плечами огромного жизненного опыта, то забилась бы в угол, стараясь больше не попадаться ему на глаза.

Но молодой трибун не спрашивал о причинах затянувшегося молчаливого бойкота девушки по отношению к нему. Он здоровался при случайных встречах, шутил, а она соблюдала вежливую отстраненность.

А сейчас юная Ниярди удивила его искренней радостью, сделавшей её едва ли не привлекательнее признанной красавицы Саоми, последующим смущением и испытываемой неловкостью из-за своей несдержанности.

А всё потому, что спутник Рарди продолжал стоять истуканом со зверским выражением лица, и ринувшуюся к нему девчонку откровенно стало жаль.

— Госпожа Ниярди! — поздоровался он, переводя её внимание на себя. — Рад вас видеть, хоть и при таких печальных обстоятельствах.

— Добрый день, господин трибун, — ответила девушка, подозрительно часто хлопая глазами.

«Да неужели она так расстроилась, что готова заплакать?»

— А я вот сопровождаю нашего гостя, господина Харадо, — при этом Рарди оттеснил гостя на задний план, вставая практически перед носом девушки и склоняясь над ней, заботливо заглядывая в глаза.

Она быстро взяла себя в руки и даже, тихонько хлюпнув носом, впервые благодарно улыбнулась ему, тут же принимая выражение холодной вежливости.

— Добро пожаловать на станцию, господин Харадо, — чопорно произнесла юная Ниярди и, словно бы потеряв интерес, вернулась к дожидавшимся её Клюге с Иварди.

Рарди не удержался от злорадной ухмылки. Вот и ещё один заработал на ровном месте холодное отношение!

«Малышка не только злопамятна, но и обидчива», — решил он и улыбнулся своею фирменной улыбкой красавице Саоми. Та вяло фыркнула, но по всему было видно, что она довольна оказанным вниманием, хотя почему-то отошла от него подальше.

«Ему кажется или нет, что госпожа «лучший в мире бактериолог» избегает его?»

Харадо уже в спину уходящей Ниярди прохрипел что-то вроде, что он рад, но его не расслышал даже трибун.

Кацу в бешенстве на самого себя с трудом сделал вдох, потом заставил себя сделать шаг вперёд, принуждая взбунтовавшееся тело слушаться его.

Он ничего не видел вокруг себя, ничего не слышал, только её.

Он только что смотрел в самые красивые глаза на всем свете и нырнул с головой в ту радость, которая вспыхнула в них.

Он в одно мгновение оказался покорен притягательно-нежной улыбкой, лёгкими движениями девушки и её голосом.

Кажется, у неё и фигурка славная, но он не смог оторваться от её глаз, от общего впечатления грациозности, воздушности, света и теплоты! И голос… её голос заворожил его!

А она развернулась и ушла. Почему-то на смену радости в её глазах пришёл холод, и это отразилось на Кацу тянущей болью в сердце.

Она что-то говорила… а он?

Напугал девушку старый дядька! Он же на тринадцать лет её старше! Она наверняка считает его стариком, а он пялился на неё!

В душе всколыхнулось ожесточение, которое хорошо бы было разрядить в спортзале, но ноги несли тело туда, где она скрылась. Вопреки воле и разуму он тащился за ней, желая одного — вернуть её радость, которую она испытала при узнавании.

Он понимал, что ему бы следовало приветливо улыбнуться, а ещё хорошо бы пошутить или сказать удачный комплимент, но волнение сильно мешало. Кацу подошёл к залу, кивком головы поздоровался с нервничающим мужчиной и девицей с броской внешностью, а потом, опустив глаза и боясь, что иначе язык опять прилипнет к небу, развернулся туда, где скрылась Шайя и выпалил:

— Вы так повзрослели и похорошели!

— Хм, — одновременно услышал он от неспокойного мужчины и излишне весёлого трибуна.

— Ой, — послышался глухой стук и ойканье откуда-то снизу. Шайя сидела сбоку, рядом, на полу на пятках и потирала голову.

— Давайте я вам помогу, — бросился трибун и, изогнувшись, как ранее девушка, залез под скамью, на которой лежал вытащенный из неподходящего ящика казначей и вытянул гравитационные носилки. — Видимо, неаккуратно сложили в последний раз, вот техника и не срабатывает на автоматическую подачу. Я поправил, но, возможно, опять застрянет.

— Спасибо, — ровно ответила пунцовая Шайя и сердито взглянула на Харадо. Дурацкая шутка с его стороны говорить её заду, торчащему из-под скамьи, комплименты.

Саоми весело цокнула языком и оценивающе разглядывала гостя: перед кем попало Рарди не будет крутиться волчком, а значит, перед нею важная персона, и эта персона отчего-то не спускает глаз с соплячки.

«Интересно!»

— Три, два, один. Принудительно завершение программы закончено, — прозвучал механический голос, и все засуетились.