Глава 12

Следующее утро меня порадовало на работе звонком из Финского театра. Звонил сам Паули Ринне и приглашал на репетиции. А начал он с того, что в начале сентября будет решаться вопрос о моем приеме на постоянную работу в театральную труппу.

Было понятно, режиссер хочет меня приободрить, чтобы я с большим энтузиазмом начал посещать репетиции. Увы, пришлось его разочаровать, сказав, что в ближайшее время уеду в Швецию.

Услышав такую новость, Ринне резко оживился и усиленно начал приглашать просто зайти в гости, потому что, он, просто горит желанием узнать мои приключения в подробностях.

Отказываться было неудобно, и я согласился сегодня вечером заглянуть в театр на пару часов. Тем более что особо делать мне было нечего.

К моему удивлению в кабинете главного режиссера кроме него присутствовали еще двое мужчин.

– Знакомься, – представил мне гостей хозяин кабинета, – это корреспондент газеты «Неувосто Карьяла», Юрий Виртанен и главный редактор журнала «Пуналиппу», Николай Лайне.

После представления добавил с улыбкой.

– Не переживай, они явились не по твою душу. Пытались взять у меня интервью по итогам летних гастролей. Не повезло, случайно проговорился, что жду тебя в гости, вот они и решили задержаться. Я взял с них слово, что долго мучить моего гостя они не будут.

После такого вступления, первым взял слово Юрий Виртанен.

– Александр, извините, что мы так бесцеремонно помешали вашей беседе, но ваша личность в последнее время настолько стала примечательна в нашей не такой уж большой финно-язычной среде что ни я, ни Николай Григорьевич не могли пропустить возможности поговорить с вами. Особенно после того, что Паули Унович сообщил, что вы в ближайшее время уезжаете заграницу.

– Да, и мне хотелось поговорить с вами, Александр Владимирович, – вступил в беседу Николай Лайне. – Я присутствовал на встрече со шведской делегацией и был приятно поражен, что молодой парень, родившийся в Карелии после войны, хорошо знает язык своих предков, и не только его, но, что меня больше всего поразило, уверенно говорит на шведском языке.

У меня в редакции все сотрудники в своем большинстве владеют финским языком, диалектами карел людиков и ливвиков, вепсским языком. Но они выросли в семьях, где с детства говорили на этих языках. А у вас, насколько я знаю, в родне лишь бабушка говорила на финском языке. Поэтому у нас с Юрой имеется один общий вопрос, как вам удалось выучить два языка практически на уровне родного? Впервые, я услышал ваше выступление по радио, тогда мне и в голову не могло придти, что можно так самостоятельно овладеть языком. С тех пор, как узнал истину, эта загадка не дает мне покоя.

Да, озадачили меня труженики пера по полной программе. Ну, что же придется им врать, так же, как и всем остальным. Все равно, никому и в голову не придет, что мне пришлось говорить на этих языках больше пятидесяти лет в прошлой жизни.

Мой рассказ явно вызвал большие сомнения у слушателей, но так, как живое доказательство сидело напротив них, пришлось им верить, а куда деться?

– Послушай, Александр, я наверно знаю твоего отца, – неожиданно заметил Лайне. – На Карельском фронте, у нас в подразделении в сорок четвертом году появился молоденький младлей, Володя Красовский. Правда, и месяца не прослужил, получил ранение и попал в госпиталь. Больше мы с ним не виделись. А потом его встретил уже после войны здесь, в Петрозаводске, он, тогда служил в милиции.

Я улыбнулся.

– Да уж, тесен мир, куда ни попадешь, везде действует правило шести рукопожатий.

– Это, как? – заинтересовались собеседники.

– Очень просто, – ответил я. – Допустим, вы, Николай Григорьевич, поздоровались сегодня с Иваном Ильичем Сенькиным, Тот вечером поздоровался с Леонидом Ильичем Брежневым, ну, а тот на следующий день поздоровался с Ричардом Никсоном. Видите, получилось даже меньше шести рукопожатий. Между вами Николай Григорьевич и президентом США всего два человека. По этой теории даже для папуаса из Новой Гвинеи и, к примеру, меня, не может быть больше шести рукопожатий.

Мои объяснения вызвали оживление в кабинете. Присутствующие стали прикидывать, с кем бы могли таким образом поздороваться, и были удивлены открывающимися перспективами.

Атмосфера у нас стала менее официальная, и тут Лайне признался:

– Знаете Александр, когда решался вопрос о вашем приеме на работу, в Госкомитете по радио и телевиденью, шли немалые дебаты. Сами понимаете, кандидатуры у нас имелись в избытке. Но вам повезло, потому, что некоторые товарищи увлеклись выяснением отношений, поэтому и выбрали человека со стороны, которого до этого никто знать не знал.

Мои собеседники обменялись понимающими улыбками. И тут заговорил Паули Ринне.

– Я могу только пожалеть, что Саша уезжает в Швецию, а мог бы начать у нас карьеру актера.

А мне кажется, – прервал его Лайне, – что наш молодой друг недурственно владеет слогом, и мог бы попробовать написать небольшую заметку, или очерк на финском языке. У нас не так много авторов, пишущих на национальных языках, поэтому если он решится на такой подвиг, мы в редакционном совете внимательно обсудим его опус и если в нем не найдем много огрехов, с удовольствием напечатаем в очередном выпуске журнала Пуналиппу.

Если что-то из этого получится, в дальнейшем, мы могли бы печатать ваши заметки о жизни в Швеции. Думаю, читателям нашего журнала это было бы интересно.

– Однако! – мысленно воскликнул я. – Молодец, главный редактор, на ровном месте иностранного корреспондента нашел. С другой стороны, можно и попробовать, с визой пока молчание, так, что время есть, а опус я сочиню без проблем.

– Николай Григорьевич, – уже вслух спросил я. – А как у вас дела обстоят с пишущими машинками с финским алфавитом. А то у нас в редакции новостей всего одна на нашу шатию братию, мне её так просто никто не доверит.

Ну, – замялся редактор. – Если вы всерьез решились взяться за перо, то приходите, думаю, мы вам найдем опытную машинистку, для перепечатки вашего текста.

Так, что домой, я возвращался с мыслью, что сегодня же сяду за письменный стол и начну писать опус о том, как в лучшую сторону изменилась жизнь карел вепсов и финнов за годы Советской власти. И пусть попробует редколлегия журнала зарубить такой материал.

Почему-то идея, высказанная Николаем Лайне, сразу нашла отклик в моей душе. Поэтому по приходу домой, я быстро перекусил и уселся за письменный стол. Стопка бумаги, оставшаяся от маминых отчетов пришлась как нельзя кстати.

Павел вернулся домой ближе к часу ночи. Когда открылась дверь, я только бросил взгляд на часы и продолжил писать.

– Ты, что не спишь? – удивился брат, заглянув ко мне. – Какие-то бумаги строчишь.

Подойдя к столу, он поднял с пола смятый листок и, развернув его, попытался прочитать.

– Ну, ты даешь! Тебе, что, мало разговоров на работе, теперь еще и вирши по-фински складываешь.

– Иди, иди, не мешай, я статью в журнал пишу, – ответил ему, комкая еще один зачирканный листок. Как я жалел в этот момент, что у меня нет под рукой компьютера, с которым можно было работать совсем на ином уровне. Но, увы, компьютера еще долго не будет, так, что придется привыкать работать с тем, что есть.

– Саш, я уже устал удивляться твоим закидонам, – сообщил Пашка, вновь сминая листок. – С какого бодуна ты решил писателем заделаться, или отъезд Эмели так на тебя повлиял?

– Завтра расскажу, иди, не сбивай меня с мысли.

– Ладно, работай, пейсатель, – обиженно сообщил брательник и отправился на кухню.

Откуда сразу же оттуда прилетел удивленный вопль.

– Сашкец, почему ужин не приготовил?

– В холодильнике лежат колбаса, яйца, достань и приготовь, – сообщил я и снова залип в своем сочинении.

Как ни удивительно свой первый рассказ я сочинил за два дня, вернее за две ночи, днем приходилось работать.

Помня, что наглость второе счастье, в редакции журнала я прошел сразу в приемную. А секретарше заявил, что редактор меня приглашал на сегодня. Та, даже не подумала сомневаться и махнула рукой в сторону дверей.

– Хм, по-простому здесь у них – подумал я и, на всякий случай, постучав, зашел в кабинет.

– Добрый день, Николай Григорьевич, – сразу поздоровался я.

– Добрый, добрый, Александр Владимирович, решил все-таки зайти, наверно, хочешь посоветоваться о теме своего рассказа? – без особых эмоций на мое вторжение спокойно спросил Лайне.

– Что-то у Ринне в гостях он был разговорчивей, – подумал я. – Хотя спиртным вроде бы тогда не пахло. А сейчас типичный карел карелом.

– Нет, Николай Григорьевич, зашел показать вам рукопись. Вы же сами приглашали к себе.

– Уел, – добродушно усмехнулся тот. – Действительно было такое. Ну, давай, я для начала сам гляну, стоит ли это творение отдавать машинистке.

Надев очки, он начал вчитываться в мои неразборчивые строчки. Закончив с первым листом, одобрительно хмыкнул и продолжил чтение.

Прочитав всю пачку листов, положил её на стол и повернулся ко мне.

– Для первого раза очень неплохо, конечно, сразу видно, что написано дилетантом, но от души. И с орфографией вполне норма. А ты оказывается хитер, бродяга, знаешь какие темы надо поднимать! Договариваемся так, я отдаю твою работу машинистке, она перепечатает в нескольких копиях. А потом займемся правкой. На этом, – Лайне потряс пачкой листов, исписанных и перечирканных с обеих сторон. – Уже ничего не исправить. И пойдет, наверно, твой рассказ в сентябрьский номер журнала. Ты еще здесь будешь, или уже к жене под бочок отправишься.

– Понятия не имею, Николай Григорьевич, шведы ни мычат, ни телятся, так, что ждём.

Отвечая так, я слегка присочинил.

Мне уже было известно, что въездную визу я получил. Оставалось только съездить за ней в шведское консульство. Но выездной визы у меня еще не было, и зависела она от работников известного комитета. А те набросились на меня, как стая голодных волков. За последний месяц трудно сосчитать сколько раз пришлось появляться на конспиративной квартире, где мне читали лекции, как я должен действовать за границей. Интересно, что, как и в прошлой жизни, КГБ ничего не подозревало о моих родственниках в Финляндии, хотя удивительного в этом ничего не было. Отец вообще считал, что его тетка умерла во время войны, и никогда её не упоминал в анкетах.

Вообще, слушая лекции специалистов комитета, никогда не бывавших в стране, о которой рассказывали, я иногда с трудом удерживался от смеха. Но надо было выслушивать всю эту галиматью с серьезным видом.

Оставив свое творение в редакции, я как раз и отправился на очередное свидание с куратором.

– Добрый день, товарищ лейтенант, приветствовал я Женю Ильина.

– Не лейтенант, а старший лейтенант, – сразу поправил меня Ильин.

– Прошу прощения, – извинился я. – Не разглядел лишней звездочки на погонах.

Ильин, как обычно, был в гражданке, и я думал, что он разозлится на мою подколку. Но, к моему удивлению, он засмеялся, видимо, долго ждал заветного повышения в звании и теперь был вне себя от счастья…

– Ладно, сегодня мне с тобой на посторонние темы разговаривать некогда.

Держи методичку и журнал, – все еще смеясь, сообщил он и сунул мне в руки толстую тетрадь с инвентарным номером и амбарную книгу с надписью «Журнал выдачи методического указания № 2К».

– Распишись, что получил, – продолжил он, раскрывая журнал, где на новой странице уже была поставлена дата и моя фамилия с инициалами.

После того, как я расписался, он убрал журнал в сейф, и сказал:

– В общем, сиди, читай методичку, как прочитаешь, оставишь на столе и свободен. На всякий случай предупреждаю, выносить документы строго запрещено.

Я насмешливо подумал:

– Ага, так мне ваша бабуля и даст что-то вынести. Старая чекистка, скорее меня пристрелит.

Очень хотелось спросить, долго ли комитетчики будут измываться надо мной, но все же решил не будить лихо.

Несмотря на все препоны, время шло неумолимо. Я в очередной раз съездил в шведское консульство и получил, наконец, долгожданный штамп в паспорт.

Надо сказать, сборы мои затянулись, пошла уже вторая половина сентября, когда я был готов к отъезду. С работы уволился, отвальную не зажал. Так, что там все остались довольны. Апостили всех своих документов от свидетельства рождения, до справки об окончании первого курса угро-финского факультета Петрозаводского госуниверситета я сделал. И даже взял с собой свежий номер журнала «Пуналиппу», где был напечатан мой первый за все жизни рассказ.

Как ни странно, мои пожитки уместились в туристическом рюкзаке. Конечно, если бы послушал маман, то пришлось бы тащить с собой еще два чемодана тряпок, но какой в этом смысл?

Выездную визу КГБ не зажилило. Правда, при получении пришлось вытерпеть еще наставления сотрудника прочитавшего лекцию о поведении гражданина Советского Союза за рубежом, делал он это на полном серьёзе, видимо, не был в курсе моих отношений с его ведомством.

Восемнадцатого сентября 1973 года я попрощался с братом, обнял маму, пожал руку Гончарову и еще раз напомнил ему, чтобы он убрал подальше мой военный билет, единственный документ, который пришлось оставить дома.

– Как приедешь, сразу напиши, – говорила мама, шмыгая носом. – Если тебя плохо встретят, сразу уезжай. Надеюсь, денег на обратный билет родственнички тебе дадут?

В ответ я только кивал и обещал все сделать, как она требует.

В купе я сразу взял постельное белье у проводницы и, закинув рюкзак в рундук, улегся спать.

Сон никто не нарушал, поэтому утром я проснулся с отличным настроением. Его даже не испортил жидкий чай, принесенный заспанной проводницей.

Сегодня я был один, поэтому дождался автобуса, идущего в аэропорт, благо время до отлета моего рейса оставалось много.

Пройдя регистрацию и сдав рюкзак в багаж, я меланхолично наблюдал за попутчиками.

В основном это были туристы. Пожилые и не очень, они ходили по залу и периодически фотографировали все вокруг. Фотоаппараты были почти у каждого.

– Молодой человек, обратилась ко мне одна старушка. – Будьте любезны, сфотографируйте меня с мужем на фоне того портрета.

– Конечно, – согласился я, еле удержавшись от смешка. Бабуля хотела сфотографироваться на фоне галереи членов Политбюро и встала, как раз перед портретом Андропова.

– Спасибо, – поблагодарила она, когда я выполнил её просьбу, – Кстати, вы наверно, не из нашей группы, я вас раньше не видела?

– Не из вашей, – коротко ответил я. В это время бодрый старичок, муж бабули, незаметно дернул её за рукав, как бы намекая, что она слишком любопытна.

На посадку пассажиры шли к самолету пешком, для меня это оказалось неожиданностью. Так, как и отсутствие рамок детекторов металла и прочих веществ в аэропорту.

Мое место оказалось у иллюминатора, так, что процесс взлета я мог наблюдать в подробностях. Однако через пару минут все заволокло туманом, а когда поднялись выше, под нами уже колыхалось сплошное море облаков, через которое ничего не было видно.

Я достал журнал «Пуналиппу» и начал читать его с первой страницы. Свой рассказ уже был прочитан мной неоднократно.

Сосед, пожилой швед, скосив глаза, пытался тоже прочитать, что там написано, но, увидев, что текст на финском языке, вздохнул и отвернулся. Рейс был короткий, поэтому завтрак не предусматривался. Но мой сосед заказал стюардессе две бутылки пива и начал медленно по глотку отпивать из стакана.

Пива я не хотел, а журнала мне хватило, как раз до того момента, когда наш самолет начал заходить на посадку. Застегнув ремень, я сосредоточился, появился неприятный холодок в животе, вот ведь, сколько бы не летал на самолете, всегда опасаюсь этого момента.

Сели мы благополучно, обычая аплодировать после посадки летчику еще не существовало, поэтому мы начали выходить из самолета сразу, как только к нему подъехал трап.

Получив свой багаж, я вышел из аэропорта, нашел в отделении кошелька среди медной мелочи две монетки в 10 эре, в другом отделении лежали сто рублей мелкими купюрами, больше денег у меня не имелось, и начал искать глазами телефон-автомат.

Когда на другом конце провода мужской голос произнес:

– Хэлло.

Я в ответ сказал:

– Добрый день мистер Торвальд, вас беспокоит Алекс Красовский. Магнус Эрикссон уверял, что вы поможете мне добраться до его дома в Умео.

– Отлично, – бодро произнес Торвальд, – ты, где сейчас, парень?

– У входа в аэропорт.

В ответ Торвальд сообщил номер, цвет и марку своей машины, приказал никуда не уходить, и обязательно его дождаться. Раньше чем через полтора часа он приехать не сможет.

А куда мне было уходить без денег? Даже бутерброда в магазине не купить.