Глава седьмая · Дела городские

Глава седьмая. Дела городские.

Ха! Я‑то думал, в городе спят подолгу! Петухов нет, скотину кормить не надо. Ага! Грохот телег по булыжнику и истошные крики разносчиков, расхваливающих свой товар, подняли едва ли не раньше, чем дома.

— Ма‑ла‑ко! Утряней надой!

— Свежая рыба! Только что из реки!

— Так, золотари! А ну пропустите! Не буду я за вами ехать! Провоняю, от вас потом не отличишь!

— Смя‑та‑на! Тва‑рог! Бя‑рём, све‑жая!

В дверь тихонько поскребли, и я быстро выскочил из‑под одеяла и натянул штаны.

— Открыто!

В дверь сперва заглянуло помятое личико Маши, а потом и она сама зашла, уже одетая в свои штаны из тонкой парусины и рубашку, привезённую из Храма.

— Не спишь? — с ходу спросила она, кивая на окно. — Жесть! Они когда орать начали, я чуть с кровати не упала!

— Да сам не ожидал. Теперь я понял, почему все комнаты для лиеров заняты — они во двор выходят.

— Ну да, будем знать. Как думаешь, завтрак готов уже?

— Думаю, да. Хозяева‑то точно знают про уличную побудку.

— Хи! Надеюсь, этот Дуб‑ДубА уже на меня не злится? Или, может, в номер завтрак закажем?

— Ты гость. Под его крышей ночевала, его хлеб ела. Максимум — посверлит тебя угрюмым взглядом.

— Да он, по‑моему, всегда угрюмый.

— Ну вот видишь, значит, ты даже не заметишь разницы. Пойдём завтракать, только я сперва тут схожу кой‑куда…

Завтрак прошёл тихо и спокойно. Трактирщика не было, сонный подавальщик вынес нам по порции каши, по горячей лепёшке, густо помазанной мёдом, миску сметаны, почти полкаравая хлеба, по кровяной колбаске и сбитень.

— А зачем нам столько хлеба? — изумилась Маша, тыкая ложкой колбаску. — И что это такое?

— Не знаю. С собой заберём — вдруг будем сильно заняты, будет что пожевать. А это колбаски, кровяные, — я как раз откусил. — Вкусные, между прочим.

— Фу‑у! Забирай мою. Не люблю их… Бабушка для дедушки их постоянно делала, он без ума от них… А я как‑то раз посмотрела, как их делают, и больше есть не могу.

— Я, кстати, ни разу не видел. И я их люблю. Так что смотреть, как их делают, не буду!

— Хи! Мы телегу сразу берём? — уточнила девочка, увидев, что я машу идущему на кухню парню, что вчера занимался нашей лошадью.

— Да, мы же заедем — заберём специи, потом ты хотела масло взять… Я хотел ещё хорошего эля для лиеров.

— Вино они постоянно просят. То, которое у вас есть, не берут.

— В бутылках только дорогое осталось. Надо обычное купить. Эх, жаль, Ивера не взяли. Он хорошо в винах разбирается.

— Можно подумать, ты в эле разбираешься? — тут же уколола Маша, зацепившись за слова.

— Нет, он на мой вкус весь горький и вонючий, — честно ответил я. — Но я знаю, где всегда папа брал, ездил с ним один раз.

— Аргумент! Но и с вином вопрос легко решаем — спросим у продавца эля, где можно взять вино!

— Да, я тоже только что об этом подумал. — В этот момент к нам подошёл парень с конюшни. — Мы хотим взять телегу с повозкой, подготовишь? Но потом вернёмся, надо за нами место оставить, куда телегу можно с грузом поставить.

— Да не вопрос. Я вообще могу у вашей телеги спать! — начал было парень и как‑то многозначительно замолчал.

Маша поняла его намёк чуть быстрее меня. Положила на край стола один медяк и показала пятак.

— Монета за подготовку сейчас, пятак по приезде. Но он и за охрану, и за лошадку, идёт?

— Моя госпожа, за ваши прекрасные глаза я готов стать безмолвным стражем вашей собственности и всю ночь стоять у вас подле двери…

— Лян! Ты где, бездельник⁈ — раздался крик со двора, и парня вместе с монетой сдуло из зала, что чрезвычайно развеселило Машу.

А меня его словоизлияние почему‑то взбесило. Вот нужен он ей около двери? Меня, если надо будет, позовёт…

Мастерская льеры Нэли Арн Рогоста оказалась солидным двухэтажным домом с большими окнами. Пусть в небольшом переулке, но примыкающем к центральной улице. Внутри пахло тканями, воском и крахмалом. Сама Нэли, уже в рабочем фартуке, с завязанными платком волосами, встретила нас у входа и провела в светлую комнату на втором этаже, заставленную манекенами и лоскутами.

— Я уже думала над вашими эскизами, — с живостью сказала она, усадив Машу на стул. — Для повседневного платья из этой шерсти с шёлковой подкладкой — идеально. А для выходного… У меня есть немного импортного бархата, необычного зелёного цвета. Он будет великолепно смотреться с вашими глазами. Вот, потрогай, какая приятная ткань?

— Цвет морской волны! — изумилась Маша, перебирая складочки необычной материи. (Я такую вообще видел впервые.) — Только куда мне его надеть? Лучше проще, но разного.

— Было бы платье, а повод надеть его всегда найдётся! Если вопрос цены, то не переживай: ты мне столько рисунков совершенно новых моделей дала, я только парочку в столице в прошлом году видела! Это я тебе ещё должна!

— А мне ещё бы униформу для сотрудников, — тут же не растерялась Маша, — но там надо простую ткань, долговечную. Вот, я рисовала ещё раньше…

А дальше началось всё, как вчера: обсуждения, рисунки, правки, обсуждения… Пришлось кашлянуть и взглядом напомнить, что у нас много дел. Маша немедленно показала мне язык, но обсуждение свернула.

Но как же я ошибался, думая, что всё на этом закончится! Машу увели за ширму, и льера Нэли вместе с прибежавшей помощницей принялись снимать мерки. Потом прибежала ещё одна работница.

Последующие полчаса Маша превратилась в послушную куклу. Нэли с помощью двух молчаливых помощниц снимала мерки с такой тщательностью, будто готовила наряд как минимум для коронации: обхват груди, талии, бёдер, длина от плеча до запястья, от талии до пола… Я сидел в углу на табурете и наблюдал, как над ширмой то поднимались руки, то голова поворачивалась. И Маше это явно нравилось.

— Интересные пуговицы, — раздался её голос через какое‑то время, — не могу понять, из чего они? Серебро — не серебро, перламутр — не перламутр…

— Это мой дядя делает! — с гордостью в голосе пояснила Нэли. — Он отливает из металла пластину и, пока она раскалённая, молотами с разным рисунком выбивает пуговицы. Затем покрывает их специальным лаком, который так прилипает к металлу, что становится с ним одним целым. Секрет этого лака передаётся у нас в семье уже третье поколение. Прадедушку научил путешественник, которого потом пригласили жить при Храме за его знания. Так что такие пуговицы делает только моя семья.

— Ой! — Одна из помощниц, закалывая складку на манекене и создавая что‑то похожее на то платье, что рисовала вчера Маша, в очередной раз уколола палец иглой. Девушка всосала воздух, но промолчала, лишь поспешно сунув палец в рот.

— Вечно эти шпильки! — с досадой вздохнула Нэли, подходя к манекену. — Без них никуда, а пользоваться — одно мучение. Пока платье соберёшь, все руки исколешь. Я за несколько дней до какого‑нибудь большого городского приёма даже и не берусь за работу, чтобы потом с исколотыми пальцами на ужине не щеголять.

Маша, уже одевшись и наблюдая за этим, задумчиво прикусила губу, словно раздумывала, говорить или нет.

— Вспомнила я одну штуку. У нас… то есть, там, откуда я, есть такая застёжка. Маленькая, безопасная и очень надёжная. Она называется… э‑э… булавка.

Нэли с интересом повернулась к ней:

— Булавка? У нас есть булавки.

И тут же продемонстрировала шкатулку с россыпью иголок с толстыми головками на одном конце.

— Нет, эта — другая! — Маша уже листала свой альбом, ища чистый лист. — Она как… застёжка для ткани. Смотрите.

Она быстрыми штрихами начала рисовать. На бумаге появился удлинённый металлический стержень с остриём на одном конце и изящной пружинящей заглушкой на другом.

— Вот это — игла. Она не прямая, а чуть с изгибом — для упругости. А вот это — замочек. Видите, здесь петелька, а на конце — крючочек или шарик, чтобы не уколоться. Иглу вводят в ткань, а потом этот кончик защёлкивают в петельку. Вот так.

Маша ловко изобразила схему движения: остриё, проткнув ткань, заходит в петельку и надёжно фиксируется. Рисунок был настолько понятным, что Нэли сразу уловила суть. Её глаза расширились от изумления.

— И… и она не расстёгивается? Ну да, пружина давит в сторону упора! Гениально!

— И теперь, когда набираешь платье, можно те элементы, что собираются надолго, сколоть такой булавкой и не бояться уколоться, накладывая новые слои ткани.

— Да‑да, я сразу поняла, для чего их использовать.

Маша улыбнулась.

— Ну если прогрессорствовать, то по полной, — опять эта фраза; ни разу не понял, к чему она её произносит. — Смотри, их можно применять и не только для этого. На вот эту неподвижную сторону можно прицепить цветок, бант, брошь — и прикрепить куда угодно.

Маша тут же сделала несколько рисунков, и по мере их появления рот льеры Нэли восхищённо растягивался в всё более широкой улыбке.

— Да, определённо будет пользоваться успехом!

— А теперь представь, что эту булавку можно покрыть лаком твоего дядюшки…

— Она уже сама станет украшением. Не драгоценным, а…

— Бижутерией. Но это ещё не всё, — Маша снова принялась что‑то рисовать.

Мне сильно хотелось посмотреть, но Нэли и её работница так плотно обступили столик с рисунками, что мне просто не осталось места — даже одним глазком глянуть.

— Не всё⁈ Девочка, сколько же у тебя фантазии?

— Вот такие простые фигурки — бабочки, цветочка или котика, так же выбитые из металла, покрытые лаком и крепящиеся булавкой — будут создавать совершенно новый образ, если ими подколоть шарф… Я думаю, это можно продавать как отдельный продукт: даже без платья его будут брать.

Нэли на несколько секунд закрыла глаза, представляя нарисованные образы в готовом виде.

— Маша! Да это даже в столице с руками будут отрывать! Какое простое, но элегантное решение! Я сегодня же поговорю с дядей! Тебе — половина прибыли!

— Нэля, ты чего⁈ — смутилась Маша. — Какая половина⁈ Твои материалы, твои вложения, связи, реализация. Секретный лак твоего дяди… Отказываться от доли я не буду, но давай по‑честному. Давай мои будут десять процентов!

— Э‑э, десять чего?

Последнее слово увлечённая Маша сказала на своём языке.

— Десятина. Десятая часть.

— Маш, это мало, не скромничай.

— Нормально. Мне куда ценнее твоя дружба, чем эти деньги!

— Тогда считай меня своей самой лучшей подругой! Мой дом — твой дом! Девочки, закончите без меня? Я возьму эти рисунки? Я убежала!

Территория фактории Сари ибн Кулейба днём поражала своим размером и оживлённой, но организованной суетой. Двор был заставлен телегами: часть из них разгружали, другие укладывали тюками. В воздухе висел сладковатый запах пряностей, смешанный с запахом кожи, вола и человеческого пота.

Нас быстро провели к огромному складу, едва назвали имя купца. Сам Сари, в тёмно‑синем рабочем халате с подвернутыми рукавами (которые, впрочем, сразу расправил, едва нас увидел), тут же пошёл навстречу.

— Дитя моё! Я рад снова видеть вас, — приветствовал он Машу. — Всё готово. Входите, проверьте, всё ли как надо.

Внутри склад был прохладным и полутёмным. На столе, застеленном грубым холстом, аккуратно были разложены небольшие, но плотно набитые мешочки из тонкой, прочной ткани. Рядом стояли два полных мешка с зерном.

— Вот ваш заказ, — Сари жестом пригласил Машу подойти ближе. — Специи и два мешка аруса самого лучшего сорта. Тоже было на дне фургона, так что рекомендую взять, если планируете готовить для благородных.

— Зира, кориандр, кардамон, корица молотая и в палочках, перец чёрный горошком и душистый, гвоздика, — забубнила Маша, нюхая мешочки. А в малюсенькой шкатулочке со стеклянной крышкой она изумлённо вскинула брови: — А это что? Это⁈ Боюсь, это для нас дорого!

— Да, немного шафрана, — улыбнулся купец. — Это мой подарок. Лучше я подарю тому, кто понимает его истинную ценность, чем продам тому, кто считает его достоинством только цену.

Маша чуть сдвинула стеклянную крышку, поднесла её к лицу и вдохнула аромат. Её глаза сияли.

— Идеально. Спасибо, Сари. Это именно то, что нужно. А что это за крупа? — она указала на ещё открытый мешок с зёрнами, похожими на мелкую золотистую крупу, которую пересыпал в мешки поменьше пузатый работник.

— А, это булгур, — пояснил купец. — Пшеница, которую пропаривают, высушивают и дробят. Он быстро готовится и хорошо насыщает. У нас его часто берут для каш и гарниров. Хотите попробовать мешочек?

— Да, конечно! — Маша кивнула, не задумываясь. — Я знаю, из него можно сделать отличный гарнир к мясу или основу для начинки. Берём. Только сразу большой — для таверны.

— Пройдись, посмотри вокруг. Я торгую только специями, но тут в фактории собираются купцы со всей Давихарии. Тут можно найти любой товар. Отсюда ваши торговцы берут партиями поменьше и развозят по окрестным городкам. Я думаю, вам будет что выбрать.

Я вздохнул внутренне, понимая, что Маша точно воспользуется предложением. Деньги таяли на глазах. И ведь ничего не скажешь — по сути, она их и зарабатывала.

— Нам нужно масло, — сказала Маша, окидывая взглядом склад. — Оливковое. Для заправки и жарки. У вас есть?

— Есть, и отменного качества, — Сари повёл нас вглубь склада, где в прохладе стояли ряды глиняных амфор и деревянных бочек. — Его привезли с далёкого юга. Оно чистое, без горечи.

Он снял пробку с небольшого кувшина и протянул Маше. Та обмакнула палец, попробовала и удовлетворённо кивнула.

— Отлично. Нам одну… нет, лучше две бочки. Вот эти, небольшие, — ткнула пальцем на пятивёдерный бочонок. — Вась, а сколько лошадка увезёт?

Я прикинул вес, то, что дождей долго не было и дорога сухая… Эти бочки, эль и вино. Больше ничего тяжёлого уже брать не стоит. А точно нужно это масло?

— Однозначно! — отрезала она. — Качество блюд сразу вырастет, скорость готовки, я смогу делать гораздо больше вариантов приготовления… — Она задумалась, обводя взглядом полки, принюхиваясь и бросаясь к ящикам у стеллажа. — О! Миндаль? У вас есть сухофрукты⁈ Изюм? Хм, а это… Курага? А это что за орехи?

Торговец смотрел на неё с возрастающим интересом.

— Есть то, что ты назвала изюмом — двух сортов: тёмный и светлый. Как ты назвала? Курага? Надо запомнить, спрошу при случае. А это земляной орех. Но, дитя моё, это уже дорогие товары для таверны у дороги. Ваши гости оценят?

— оценят, — уверенно сказала Маша. — Мы сделаем новые блюда. Плов с сухофруктами и орехами. Сладкая выпечка. Или… — она взглянула на меня, — мы можем предлагать небольшие тарелочки с орехами и сухофруктами к элю и вину. Как изысканную закуску. Для тех, кто готов платить за комфорт и необычный вкус.

Идея показалась мне безумной. Кто станет платить за горсть орехов отдельно? Но Сари, кажется, думал иначе. Он медленно кивал.

— Мудро. Вы разделяете гостей. Одним — простую, сытную пищу. Другим — тонкие вкусы и впечатления. Так делают в лучших домах на Юге. Давайте я дам вам по небольшому пробному мешочку каждого. Если пойдёт — в следующий раз возьмёте больше.

Мудрый купец не стал впихивать нам дорогой товар, ограничив небольшой порцией, чем сильно меня обрадовал.

— Спасибо! — обрадовалась Маша. — И… лимоны у вас будут? Или лаймы? Это такие кислые фрукты, жёлтого или зелёного цвета…

Сари рассмеялся.

— Понял, о чём ты. Их привезут только к осени, они не переносят долгой дороги в жару. Но у меня есть сушёные ломтики этого фрукта. И порошок сумаха — он даёт кислинку и красивый цвет. Очень хорош для маринадов и соусов.

— Беру! — Маша наконец осознала, что нам просто будет некуда грузить, и остановилась, с грустью оглядев неосмотренную часть склада. — Нам же помогут погрузить? На сколько мы набрали?

— Вы поражаете меня, льера Мария, — тихо сказал он, когда подсчёт был закончен. — Столько знаний о продуктах, которые для многих здесь — диковинка. Вчера — кахва и плов. Сегодня — булгур, сумах, идея закусок к напиткам… Ваш учитель в Храме, должно быть, был великим поваром‑путешественником.

В его голосе не было вызова, только лёгкое, испытующее любопытство. Маша поймала мой предостерегающий взгляд и, улыбнувшись, легко парировала:

— О, у меня было много учителей, Сари. И не только в Храме. Мама всегда говорила, что лучший способ понять мир — это попробовать его на вкус. А я просто люблю вкусно готовить и… делать людей счастливыми за столом. — Она посмотрела на груду наших покупок. — Это всё поможет мне в этом. И так, сколько мы вам должны?

Сумма, которую назвал Сари, заставила меня поежиться. Но Маша, не моргнув глазом, отсчитала из нашего кошеля пару малых империалов и несколько десятков серебряных чешуек. Деньги, казалось, такие немалые — вырученные за последние дни и её собственные сбережения — таяли, но в её глазах не было сожаления. Я уже понял, что деньги её нисколько не заботили. Это и пугало, и успокаивало одновременно.

— Это не расходы, Вес, — видимо, увидев у меня что‑то во взгляде, когда нам грузили бочку с маслом и мешки в телегу, сказала она. — Это вложение. Ты увидишь. Когда к нам станут заезжать не только по дороге, а специально, чтобы покушать именно у нас.

Я не был в этом так уверен, как она. Но, глядя на её сияющее, довольное лицо, слов, чтобы возразить, я не нашёл.

— Теперь, — вздохнула Маша, устроившись рядом со мной на облучке, — эль, вино и просто погуляем. И покушать надо где‑нибудь.

Мы выехали со двора фактории, осторожно маневрируя потяжелевшей телегой между возами, и отправились к пивоварне «Каменный лев». Пришлось немного покружить: саму пивоварню я помнил, а вот дорогу к ней — нет. Да ещё и прохожий, которого мы спросили, отправил нас не к пивоварне, а к бару «Каменная арка».

Пивоварня располагалась ближе к реке, в окружении складов и амбаров, откуда тянулся сытный дрожжевой дух — он‑то и помог нам сориентироваться.

У ворот с вывеской, изображавшей действительно каменного (хоть и сильно потрескавшегося от времени) льва, стояло несколько мужиков, ведущих какую‑то беседу. На вопрос, тут ли хозяин, нас отправили к солидному каменному зданию с высокой трубой, из которой валил дым, пахнущий солодом.

Во дворе кипела работа: катили бочки, мыли огромные чаны. Сперва к нам выскочил приказчик — крепкий мужчина с засученными рукавами. Он выслушал нас и проводил к самому пивовару — дородному рыжебородому великану по имени Торвалд.

— Норда сын? — прохрипел он, вытирая руки о фартук. — Так‑так… Помню, трактирщик из Дубовой деревни?

— Да, я Весел. Отец в отъезде, я за старшего. Хочу взять две бочки — того, что поприличней, но не дорогого.

— Отец брал всегда «Янтарную крепость». Самое ходовое. Вовремя приехали — ещё несколько дней, и цены взлетят. Завтра уже поеду покупать ячмень: по прошлому году плохо уродился, сильно дорожает. Так что, если планируешь брать ещё, лучше сейчас бери больше. Потом до осени — раза в полтора выше будет.

С этими словами мы оба с сомнением посмотрели на наполовину загруженную телегу, на которой сидела Маша и внимательно к нам прислушивалась.

— Здравствуйте! Я льера Мария. А можно мы сейчас купим, а заберём потом?

— А где мне хранить? Тут не склад.

— А зачем вам хранить? Просто будем приезжать и брать из наличия.

Торвалд почесал бороду.

— Не принято так. Если купили — значит, купили… Приехали и забрали. Буду я ещё считать, что тут ваше, а что не ваше…

— Рабы традиций, — буркнула Маша под нос, а потом уже громко добавила: — Да в столице так уже многие делают. Мы платим вам сейчас, вы можете купить больше сырья. Подписываем документ, в котором прописываем, сколько бочек нам принадлежит. А потом приезжаем и в документ вносим изменения — сколько взяли, пока всё не выберем.

Слово «столица» и то, что «так уже многие делают», заметно пошатнули убеждения пивовара.

— А бумагу такую подготовишь?

— Да легко. Пока эти две бочки грузите, напишу.

— И сколько хотите взять?

— А на всё, что осталось, — только на покушать и на вино оставим. Кстати, а не подскажете, у кого можно хорошее, но не дорогое вино взять?

— Ну, есть у меня приятель, Арно. Торгует добрым вином — не таким, как вон те шарлатаны на площади разливают. Лавка у него на Торговой, под вывеской «Виноградная гроздь». Скажите, от меня. Он честный, не обманет.

Пока мужчина отошёл командовать погрузкой, я оттащил Машу в сторону и, придерживая рукой уже подготовленный ею кошель, спросил:

— Зачем нам покупать эль, который ещё и не заберём? И так денег мало!

— Мы сейчас до осени обеспечим таверну поставками эля, который можем уже завтра продавать с полуторной наценкой. При этом у нас уже будет зафиксирована цена — как сегодня. Да, мы сейчас тратимся больше, чем планировали, но к осени мы эти траты отобьём почти в два раза. Посуди: к обычной наценке добавляем наценку на повышение цены — и получаем увеличенную прибыль. Поставщик проверенный, много лет с ним работаете — можно поработать в предоплату.

Для меня это было дико: мы потратили почти все деньги. Да, скажу больше — мы потратили всё, что я взял, и предоплату сделала Маша из своих сбережений. С такими тратами мы не накопим сумму для погашения долга. С одной стороны, благодаря Маше мы зарабатываем в разы больше, а с другой — она всё потратила за один день. Да какой там день! До обеда!

Я даже не заметил из‑за своих мыслей, как мы доехали до лавки с огромной виноградной лозой, искусно вырезанной из дерева. Вот только лавка оказалась закрыта. Мы подождали немного, но так никто и не объявился.

— Наверное, на обед ушли! А вон напротив трактир! — неунывающе покрутила головой Маша. — Пойдём тоже пообедаем. Телегу только к окну припаркуй, чтобы мы её видели.

Трактир через дорогу оказался небольшим, приземистым, с потёртой вывеской, изображавшей старого и грустного на вид медведя. Внутри было прохладно, полутемно и… тихо. Слишком тихо для заведения в обеденный час.

За столиками сидело несколько человек, но они ели молча, не разговаривая. За прилавком стоял хозяин — дородный, с потным лбом и внимательным, жёстким взглядом, который скользнул по нам, оценивая.

В этот момент группа подвыпивших мужиков в углу разразилась хохотом. Один из них продолжил рассказ:

— Да стража за один поход дважды облажалась. Там же ещё какой‑то деревенский парень Раду одолел, когда тот хотел умениями воинскими похвастать. Да так, что чуть не убил. Старшине даже тащить его пришлось и на коня подсаживать. Весь отряд вернулся, как собаки побитые.

И снова грянул хохот.

Мы тоже улыбнулись. Вот так неожиданно про тебя байки рассказывают. Впрочем, как обычно, всё переврали.

— Слухами земля полнится, внезапно, да? — с улыбкой сказала Маша.

Мы сели у окна. Почти сразу к нам подошла подавальщица — девочка лет четырнадцати‑шестнадцати, худая, в чистом, но застиранном до белизны платье. Она не подняла на нас глаз.

— Что прикажете? — прошептала она так, что я едва расслышал.

Маша, привыкшая к нашему шумному залу, на мгновение опешила от такого тона.

— Э‑э… Что у вас есть? — спросила она, тоже понизив голос.

— Похлёбка свиная с крупой, жаркое баранье с репой, хлеб, эль, сбитень, — отчеканила девушка скороговоркой, словно заученный урок. — Не волнуйтесь, всё вкусное. Ещё сейчас пирожки спекутся, аккурат к тому времени, как первое съедите.

— Принесите, пожалуйста, два жарких и сбитень, — сказала Маша, внимательно изучая девушку. Особенно уделила внимание её рукам.

Подавальщица почти побежала прочь.

Еда, когда её принесли, оказалась и правда очень хорошей: баранина таяла во рту, репа была пропечена до сладости, хлеб — свежий. Но удовольствие портила атмосфера. Работники бегали бесшумно, чуть ли не на цыпочках, все какие‑то заморенные и замученные. Ну как работник в таверне может выглядеть голодным?

— Их тут бьют, похоже, — тихо проговорила Маша, закончив кушать и допивая напиток. — У девушки руки в синяках, как если бы её хватали за них грубо. Не могу понять, их не кормят тут, что ли? Ты свёрток с хлебом утренним брал?

— В телеге остался, — поняв, что задумала Маша, ответил я. — У меня несколько медяков осталось, давай на чай дам.

— Да у меня есть… Просто нет смысла тут давать — чую, отберут. Девушка!

Подавальщица кинулась к нам, когда Маша даже не договорила.

— Чего изволите? Что‑то не понравилось?

— Нет, всё вкусно! — специально громче обычного ответила льера, чтобы трактирщик нас слышал. — Очень понравилось! Вы говорили, пирожки будут к этому времени готовы?

— Да, четыре пирожка — медяк!

— На два медяка, только мы ждать не будем. Заверните и вон к той телеге отнесите, мы вас ждём!

— Если с собой, то ещё медяк за корзинку, — отчаянно, боясь, что откажем, быстро проговорила девушка.

— Корзинку? А, поняла, давай!

Не успели мы отвязать лошадь и развернуть телегу, как девушка уже выскочила к нам и протянула маленькую, в четыре моих кулака, корзинку, наполненную румяными пирожками.

Маша быстро развернула полотенце с хлебом, накидала туда пирожков, оставив нам два штуки, и сунула кулёк подавальщице, а следом — несколько медяков. Девушка растерянно уставилась на нас, пришлось поторопить:

— Покушай, а то ощущение, что голодом морят!

Та, на ходу бормоча слова благодарности, кинулась к поленнице, сунула в глубину свёрток и бегом бросилась в трактир.

— Это, наверное, эти… батраки? — задумчиво спросила Маша. — Почему они не уйдут от трактирщика?

— Может, идти некуда. Всё же при деле. О новом работнике обычно загодя думать начинают, — пояснил я правду жизни и подергал дверь. — Чёт всё ещё закрыто.

Мимо проезжавший мужчина в добротной одежде уставился на нас, глянул на телегу, приостановил коня и спросил:

— К Арно? Не будет сегодня. У него родственник умер, уехал на тризну. Завтра тоже не будет. Вы по какому делу?

— Вино нужно, — ответил я, подходя к незнакомцу. — Не подскажете, у кого ещё можно взять?

— Отчего не подскажу, подскажу. У меня берите! У меня тоже винная лавка, тут недалеко, у площади. Вам для чего и сколько?

— Для таверны, — ответил я, направляя лошадь за мужчиной. — Бочку надо. Недорогого, но приличного.

— Есть и такое. Три чешуйки — бочка!

— Это недорогое⁈

— Никогда вино не брали? Поверь, это недорого, — уверенно проговорил мужчина, сворачивая к лавке «Бочка и Чаша».

Оставив нас снаружи, он ушёл и вернулся с небольшой чаркой, заполненной бордовым напитком.

— Попробуйте.

— Я в этом не понимаю, — смутился я, не зная, что делать в такой ситуации. Но Маша уже действовала.

— Мужчина! — обратилась она к случайному прохожему. — Помогите, пожалуйста! В вине разбираетесь?

— А что надо?

— Попробуйте, пожалуйста, скажите, хорошее?

— Ну, давай, — обрадованный мужчина подошёл и опрокинул в себя чарку. — Доброе вино! Сразу видно, не дешёвое!

Мы переглянулись и кивнули друг другу.

— Берём!

Быстро вернулись к «Старому Дубу», оставили телегу, спрятав поглубже специи и наказав Ляну следить в оба. И побежали в центр.

По пути заглянули в лавку, совладельцем которой был Мигор. Узнали, что завтра на рассвете едет его старший сын, — договорились о совместной поездке. Молодой мужчина только обрадовался, узнав, что я ещё и доспешный, и оружный.

На центральной площади кипела жизнь. В одном её конце жонглировали факелами акробаты, в другом дрессировщик показывал фокусы с учтивой, но слегка скучающей лисой. Но больше всего народу собралось вокруг импровизированной сцены, где выступал фокусник — тощий мужчина в ослепительно‑синем плаще и остроконечной шляпе.

— О, смотри, Вась! — Маша потянула меня за рукав. — Пойдём посмотрим!

Мы протиснулись поближе. Фокусник лихо вытряхнул из пустого кувшина бесконечные разноцветные платки, достал из‑за уха ошарашенного зрителя серебряную монету, а потом, накрыв её платком, превратил в живого, воркующего голубя. Толпа ахнула и взорвалась аплодисментами.

Я смотрел заворожённый.

— Маш, вот это твоя магия? О которой ты всё время спрашивала?

Но сама Маша, стоя рядом, тихонько фыркнула.

— Это всего лишь фокусы. Хорошо, конечно, но… базово, — прошептала она мне на ухо. — Смотри: когда он платок трясёт, он левой рукой кармана касается — там у него механизм. Голубка у него в левом рукаве, в специальном кармашке. А цветы — в правом. Платок с дыркой посередине: он её накидывает, птицу прячет и вытаскивает букет. Всё на отвлечении внимания.

Я слушал её пояснения, и волшебство понемногу таяло, уступая место восхищению уже не «магией», а ловкостью рук и хитроумными приспособлениями. Некоторые фокусы Маша объяснить не смогла — например, как у него взлетала шляпа, вокруг которой он покрутил обручем. Но всё равно уверила, что это не магия. А вот пятак оставила — очень ей понравилось.

После фокусника мы дошли до угла, где были разные забавы. Мужики соревновались в метании топоров в нарисованную на бревне мишень. Увидев это, Маша снова толкнула меня в бок.

— Вась, давай! Ты же каждый день с Ивером тренируешься! Выиграй что‑нибудь!

Я сначала заартачился, но азарт в её глазах был заразителен. Заплатив медяк за три броска, я встал в очередь.

Многие метали сильнее, но небрежно — топоры вонзались в бревно как придётся. Другие, напротив, сосредотачивались на точности, и топор просто не втыкался в гладкий, ошкуренный ствол. Когда подошла моя очередь, я на секунду закрыл глаза, вспоминая не силу удара, а резкость движения, точность, которой учил Ивер.

Топор, описав упругую дугу, с глухим стуком вонзился лезвием почти в самую середину мишени. Второй и третий удары были чуть менее точными, но всё равно удачными.

В итоге я занял третье место. Первое забрал коренастый лесник, второе — усатый стражник. Мне вручили приз — смешное ожерелье, нанизанное на бечёвку из сушек, сушёных яблочных долек и вяленых ягод.

— Молодец! — Маша была в восторге. Она тут же надела «трофей» мне на шею, а потом отломила сушку и с хрустом съела. — И вкусно, и памятно! Теперь ты у нас чемпион!

Мы ещё послушали менестрелей, но, как и договорились, ушли пораньше. Маша купила на память у старушки‑ремесленницы пару ярких лент для волос и небольшой, тонкой работы гребешок.

— Лауре, — пояснила она. — Она у нас всё с косой ходит.

Я в последний момент вспомнил про Ивера и купил у бродячего точильщика новый, крупнозернистый брусок для клинков — старый уже совсем «съелся».

Ужин в «Старом Дубе» был тихим. Набравшись впечатлений, мы оба клевали носами. Хозяин, ДубА, на этот раз лишь кивнул нам издалека, не выражая ни радости, ни неприязни. Но посадил нас в стороне от шумной компании, сидевшей, когда мы пришли, и пытавшейся зазвать нас к себе.