Глава 11

Глава 11

— Тогда слушай, — повторил он и замолчал. Я чувствовала, как тяжело ему даются слова.

— Я не умею этого, Пирогова, — сказал он наконец. — Не умею говорить. Не умею обещать. Я умею только готовить и... быть там, где я нужен.

— Ты нужен здесь, — прошептала я.

— Я знаю. Поэтому я здесь.

Он перевернулся на бок, чтобы видеть моё лицо. В темноте я различала только его глаза — серые, блестящие, серьёзные.

— Я никогда не встречался, — сказал он. — Никогда не говорил женщине, что люблю. Я даже не уверен, что умею любить.

— Умеешь, — сказала я. — Ты просто боишься.

— Боюсь, — согласился он. — Безумно боюсь. Что ты уйдёшь. Что я тебя разочарую. Что ты увидишь меня настоящего и... не захочешь остаться.

Я провела рукой по его щеке. Колючей, небритой.

— Я уже вижу, — сказала я. — Ты печёшь хлеб в пять утра, потому что не можешь спать. Ты хранишь мои записки в бумажнике. Ты называешь меня «булочкой» и сжираешь мои круассаны до крошки. Какой же ты ещё настоящий?

Он усмехнулся. Криво. Почему-то это было очень трогательно.

— Ты невыносима, Пирогова.

— Я знаю.

Он поцеловал меня. Не жадно, не грубо — медленно, осторожно, как будто пробуя на вкус в первый раз. Я чувствовала его дыхание, его пальцы, запутавшиеся в моих волосах.

— Варя, — сказал он, отрываясь.

— М?

— Я не знаю, что мы делаем. Не знаю, как это называется. Но я знаю, что не хочу, чтобы это заканчивалось. Ты... ты единственная, кто не боится меня на кухне. Единственная, кто спорит. Единственная, чьи круассаны я ем по утрам.

— Это всё ещё не ответ, — прошептала я.

— Это лучший ответ, который я могу дать сейчас, — сказал он. — Я здесь. Я с тобой. И пока ты не выгонишь меня... я никуда не уйду.

Я заплакала.

Он вытер слёзы большим пальцем.

— Ты плакса, Пирогова.

— Ты сволочь, Гордеев.

— Я знаю.

Я поцеловала его сама. Губы солёные от слёз. Тёплые. Он отвечал — медленно, глубоко, как будто мы целовались не в десятый, а в первый раз.

— Я хочу тебя, — сказал он. — По-другому.

— Как?

— Не как раньше.

Он перевернул меня на спину. Лёг сверху, но не давил — опёрся на локти, нависая, но не касаясь. Я чувствовала его тепло, его дыхание на своей шее.

Он целовал мои веки. Брови. Переносицу. Кончик носа. Щёки.

— Закрой глаза, — сказал он.

Я закрыла.

— Слушай, — прошептал он мне в ухо. — Я не буду говорить красиво. Я не умею. Но я скажу так, как умею.

— Говори, — выдохнула я.

— Когда ты уходишь после смены, я смотрю тебе вслед. Дольше, чем надо. Когда ты смеёшься — даже над тем, что я не шучу, — у меня внутри что-то щёлкает. Когда ты называешь меня «козлом», я хочу тебя поцеловать. Не наказать. Поцеловать.

Я открыла глаза.

— Ты серьёзно?

— Я никогда не был серьёзнее, Пирогова.

Он поцеловал меня. Глубоко. Медленно. Его язык скользнул между моих губ, и я почувствовала его вкус — виски, табак, сладкий след моей помады.

— Я хочу войти в тебя, — сказал он. — Медленно. Очень медленно. Ты позволишь?

Я кивнула.

Он вошёл.

Не как в прошлый раз — не резко, не сильно. А так, что я чувствовала каждый миллиметр. Каждое движение. Как он растягивает мои стенки, как я обхватываю его — тёплая, влажная, готовая.

— Смотри на меня, — сказал он.

Я смотрела.

Он двигался медленно. Выходил почти полностью, замирал, снова входил. Глубоко. До основания.

Я смотрела на его лицо — и видела, как ему тяжело. Он закусил губу, сдерживаясь. Мышцы на шее напряглись. Пот выступил на висках. Он хотел ускориться — я чувствовала это по тому, как пульсировал его член внутри меня, как пальцы впивались мне в бёдра. Но он сдерживался.

— Дима, — прошептала я. — Можно быстрее.

— Нет, — выдохнул он. — Я кончу сразу. А я хочу... хочу чувствовать тебя дольше.

У меня сердце замерло от этих слов.

Я чувствовала его внутри — горячий, живой, пульсирующий.

— Тебе хорошо? — спросил он.

— Очень, — прошептала я. — Не останавливайся.

— Не остановлюсь.

Он двигался размеренно, как будто у нас была вечность. Его пальцы скользили по моим бёдрам, по животу, по груди — везде, куда могли дотянуться. Я чувствовала каждое его прикосновение, каждый вздох, каждую пульсацию внутри себя.

— Я сейчас кончу, — сказала я.

— Не торопись.

— Не могу.

— Можешь. Я с тобой.

Он ускорился самую чуточку. Его рука скользнула между нашими телами и нашла мой клитор. Надавил большим пальцем — легко, почти невесомо.

Я кончила.

Тихо. Без крика. Без судорог. Просто растаяла. Как шоколад на языке. Медленно, сладко, до последней капли.

Он кончил следом. Уткнувшись лицом в мою шею, тяжело дыша, с моим именем на губах. Я чувствовала, как его тело расслабляется, как пульсация внутри затихает.

Мы лежали в тишине.

Я слушала его сердце — оно билось в унисон с моим.

— Варя, — сказал он.

— М?

— Я...

— Не говори, — перебила я. — Не надо.

— Почему?

— Потому что если ты скажешь это сейчас, я не поверю. Скажешь потом. Когда будешь готов.

Он помолчал.

— Ты невыносима.

— Я знаю.

Он обнял меня. Крепко. Прижал к себе, укутал одеялом. Я уткнулась носом в его грудь, в татуировку с волчицей.

— Спокойной ночи, Пирогова.

— Спокойной ночи, Гордеев.

Я уснула. А он лежал без сна и гладил меня по волосам. Я знала это. Потому что проснулась в три часа ночи от того, что он водил пальцами по моим прядям.

— Ты не спишь? — спросила я сонно.

— Сплю.

— Врунишка.

— Немножко, — сказал он. — Спи.

Я закрыла глаза. Его рука продолжала гладить мои волосы, пока я снова не провалилась в сон.

А утром он уехал на закупку.

Я осталась одна в его квартире.

Бродила по комнатам, разглядывая его вещи.