Глава 3

Глава 3

Война у нас была красивая.

Он объявил мне её на следующий же день.

Я пришла на работу — а все мои миски, которые я вчера оставила на просушку, переставлены на самую верхнюю полку. Я едва дотянулась. Пришлось тащить стремянку и ругаться себе под нос.

На следующий день пропали сливки. Я нашла их в его холодильнике, в самом углу, за полуфабрикатами.

На третий день он зачем-то переставил мои формы для тарталеток в морозилку.

Я ответила симметрично.

Наклеила на его любимую кастрюлю стикер с надписью «Гордеев — грустный холодильник».

Переставила его соль на самую верхнюю полку (он низкий? нет, но пришлось тянуться — и мне было приятно).

А потом я начала оставлять у него на столе по утрам круассаны.

Свежие. Горячие. С хрустящей корочкой и масляным сердцем.

И записки.

Первая:

«Ваш стейк вчера был почти съедобным. Это как если бы я сказала, что вы почти симпатичный, когда не рычите. С любовью, ваш личный кошмар — Варя».

Вторая:

«Вы всё ещё не вернули мне половник. Я запоминаю. И не забуду. В отличие от вас, у меня память хорошая. P.S. Ваш соус был пересолен».

Третья:

«Дмитрий Сергеевич, вы едите мои круассаны. Я вижу крошки на столе. Признайтесь — вам нравится. Или я начну добавлять в них слабительное».

Я не знала, читает ли он их.

Пока однажды не увидела, как он утром стоит у своего стола, держит в руке круассан и читает записку.

Лицо у него было странное.

Не злое.

Не холодное.

А какое-то... растерянное.

Он поднял голову, увидел меня, смотрящую из-за угла, и мгновенно надел маску обратно.

— Слишком масляное тесто, — бросил он.

— Так не ешьте, — ответила я.

Он съел.

До крошки.

Я видела.