Глава 11

Аш смотрел, как мальчишка размахивает деревянным мечом, разметая невидимых врагов. Тусклые лучи запутались в его темных волосах. Худой, но очень прыткий и с подобием меча управляется хоть и смешно, но довольно неплохо. Явно кто-то уже учил. Не побоялся перелезть через ограду на тренировочный полигон. Наглый звереныш. О нем заботился Соал, который тренировал молодняк после гибели Тиара. Мальчишка жил при казармах и Аш ежедневно получал отчет о его поведении и самочувствии. Нет, он не воюет с детьми, как та мразь, которая убила его малышей. В Мендемае ребенок — это довольно редкое явление и поэтому Аш с любопытством наблюдал за демоненком, моментами забывая чей он сын.

Совершенно на нее не похож. Ни одной знакомой черты, скорее напоминает маленького волчонка, отбившегося от стаи. За все эти дни ни разу не ныл и не жаловался. Когда его заставили чистить сапоги солдатам, он повиновался, но сказал, что когда-нибудь солдаты Аша будут чистить сапоги ему самому.

Самоуверенный гаденыш с характером. Сколько ему лет? На вид около шести.

Снова передернуло от понимания чей он ребенок и когда был зачат.

Аш приблизился к мальчишке и тот, опустив меч, обернулся к демону. Его тонкие брови тут же нахмурились. Смотрит исподлобья, сильно сжимая игрушечный меч, а Ашу кажется, что внутри все переворачивается. Сколько лет было бы его собственному сыну сейчас? Он был похож на него самого или на мать?

— Что делаешь здесь? Тебе не сказали, что сюда приходить нельзя?

Мальчишка продолжал смотреть на Аша, как звереныш, готовый в любой момент дать деру, но в серо-зеленых глазах отразилось упрямство.

— Тренируюсь, — буркнул он и повертел мечом, повторяя действия воинов на тренировках.

Демон усмехнулся.

— Для чего? Обороняться от церберов?

— Нет, чтобы, когда вырасту — убить тебя.

Приподнял одну бровь. Даже так? Смело. Невольное уважение к маленькому демоненку, который занял место его собственного сына, на несколько секунд затмило другие чувства.

— Неужели? Планируешь заколоть меня своим деревянным ножиком?

— Нет, я заколю тебя хрустальным мечом и освобожу мою маму. Я знаю, что она здесь. Ты схватил ее и не отпускаешь. Только откуда ты взялся? Ведь ты мертвый!

— Иногда мертвые снова становятся живыми. Думаешь, когда вырастешь, сможешь противостоять мне?

— Я уверен в этом. Я — воин. Мама всегда так говорила.

— Убьешь меня, а что потом?

— Буду править Мендемаем, она сказала, что я рожден для этого и что этот город будет принадлежать мне.

Вздернул острый подбородок и снова поиграл с мечом, словно разрубая невидимых противников. Аш прищурился, чувствуя, как накатывают волны неконтролируемого гнева. Значит вот чему она учила мальчишку, вот какие у нее были цели. Что ж, похвально. Маленькая рабыня высоко замахнулась. Похоронила Аша и принялась активно устраивать судьбу мужа и сына. На его, Аша, костях.

— Так и сказала?

— Да! Это мог быть Габриэль, но он умер и теперь я единственный наследник.

Аш опустился на корточки возле ребенка и слегка прищурился, рассматривая его в близи, невольно, снова отыскивая знакомые черты лица и не находил.

— Кто такой Габриэль?

— Твой сын, — пробурчал ребенок и снова махнул мечом, — так мама сказала.

— Его звали Габриэль? — Аш чувствовал, как по телу проходит нервная дрожь. Он даже не знал имени своего сына, ни разу не видел его.

— Да. Я его ненавижу и тебя тоже.

Отчеканил и снова посмотрел на демона, снизу-вверх.

— Почему ты его ненавидишь? Он же умер. Зачем ненавидеть мертвых? Ненавидь живых, мальчик, они намного опаснее.

— Потому что она любила его больше, чем меня. И тебя любила больше, чем моего отца. Она все время плакала по ночам, а я слышал и проклинал вас.

Аш пристально смотрел в глаза демоненку — дети не умеют лгать, в этом возрасте еще не умеют. Он помнил себя, как часто плакал, скучая по матери, все еще напевая колыбельные, которые она ему пела, а потом, когда попал к Лютеру, всё было забыто.

— Зачем ей плакать о нас если у нее были вы?

— Я тоже ей так говорил и Веда говорила, а она все равно плакала и моего отца не любила. И волосы стригла. Все время. Просил не стричь, а она стригла. Я думал, что когда-нибудь все изменится и она забудет вас, а ты вернулся.

Ненавижу! Лучше бы ты и правда умер!

Мальчик убежал в сторону пристроек для прислуги, а Аш сел на потрескавшуюся землю и смотрел ему в след. Что он может понимать маленький звереныш? Детские страхи и злость. Он сам был таким злобным, ощетинившимся шакалом, который готов был драть любого, кто становился между ним и отцом. Он так же ненавидел своих братьев и их мать за то, что Руах уделял им больше времени и внимания, а его сослал черт знает куда и много лет не видел.

Времена изменились из братьев в живых остались только Балмест и Асмодей.

На них объявлена охота и как только разведчики заметят их следы в Мендемае их казнят на месте. Аш сгреб пальцами красную сухую землю и пустил пыль по ветру, посмотрел на небо — сгущались сизые тучи, предвестники снежного урагана. Снова сгреб пальцами землю и пропустил через пальцы.

Мендемай принадлежит ему, и он теперь полноправный хозяин здесь.

После взятия Тартоса Аш пройдет коронацию. Везде будет развеваться его знамя.

Ради этого он терпел всю свою жизнь унижения от братьев, носил позорное клеймо байстрюка и пять лет провел в плену у Балместа. Оно того стоило, а дальше наладит торговлю с миром смертных и будет пожинать плоды побед.

Когда-то он мечтал, что Шели разделит ее с ним, он возведет ее на трон, женится на ней и его дети никогда не будут байстрюками, как он сам. Да, он был готов жениться на Падшей и поднять ее до своего уровня. Плевать на всех, когда Аш полноправный хозяин Мендемая, никто не посмеет перечить.

Да, она научила его мечтать, оказывается без мечты жизнь не имеет смысла. Амбиции, власть, деньги и роскошь все вторично. Оно приносит кратковременное удовлетворение, а мечта она играет красками, она снится по ночам и согревает изнутри. Только мечты больше нет, она превратилась в пепел. Она стекает лживыми слезами по ее щекам и хрустит у него на зубах горечью и разочарованием. Таким, как он, мечтать нельзя. В Мендемае мечты не сбываются — это дно, которое усеяно костями, залито кровью и утрамбовано грязными подошвами солдатских сапог.

Сеасмил учил Аша не иметь эмоций, и он был прав. Тысячелетиями байстрюк жил так, как надо, так как принято и положено незаконнорождённому сыну Короля Медемая, а с ее появлением он захотел большего. Она заставила его поверить, что есть нечто большее, чем просто существовать, убивать, жрать чужую боль и трахать до смерти рабынь и шлюх.

Вспомнил, как Шели вынесли из конюшни и закрыл глаза, сжимая руки в кулаки. Он заклеймил ее позорным клеймом низших рабов, тем самым, которое наносят животным и грязнорабочим с каменоломен. Поверх того цветка, который когда-то отличал ее от всех других, делая личной собственностью демона. Собственностью, к которой даже нельзя прикоснуться. Клеймом, которое будет неизменно держать ее рядом с ним, а потом сам же освободил ее от него.

Сейчас на ней тот же цветок, только черный. Метка принадлежности, но унизительная и ничего не стоящая. Рабов с такими метками продают в Арказаре по дешевке. Это низкий сорт товара для самой тяжелой работы и даже управляющие могут забить такого раба на смерть, не требуя разрешения у Аша.

Сука играла с ним в гребаные игры, в чувства, лгала ему в глаза. Но больше всего взбесила собственная реакция на ее тело. Жестокий голод, который обуял, когда увидел ее обнаженную грудь, все такую же красивую и сочную с маленькими алыми сосками. Посмотрел и снесло все тормоза, захотел ее до сумасшествия, до боли в паху. Слово себе давал, что после другого мужчины не притронется к ней и не смог.

Чувствовал ее плоть пальцами изнутри и зверел от похоти и ярости. Взять и забыться, войти в это тело и глядя ей в глаза остервенело в него долбиться, пока она не начнет кричать от наслаждения его имя, пока по ее щекам не покатятся слезы, а глаза не подернуться дымкой кайфа. Как когда-то…Когда-то она сводила его с ума именно этим — тем, что хотела его до умопомрачения, стонала и кричала под ним, царапая его спину тонкими ноготками, изгибаясь в его руках. Впивалась в его волосы, когда он ласкал ее языком, вылизывая изнутри, всю, досуха, каждый миллиметр идеального белоснежного тела.

Дьявол. До скрежета в зубах. Закрыл глаза и стиснул челюсти. Сука. Ни одну женщину он так не хотел, ни к одной так не прикасался, ни для одной не старался в постели. Трахал и вышвыривал на помойку. А с ней превращался в долбаного идиота, стоящего перед ней на коленях и ожидающего первого стона от нее, каждого изменения в красивом невинном личике. Сатанел от одного взгляда на нее. Даже в бою думал о том, как вернется домой и забудется в ее объятиях.

«Аш…любимый…хочу тебя»

Твою ж мать. Встал с земли. К дьяволу суку. Затрахать рабынь, привезти новых и снова затрахать. Все как раньше. Ничего не изменилось. А если сильно захочет, то и ее отымеет, а может отдаст своим на потеху, пусть при нем отдерут ее и тогда чувство брезгливости заглушит бешеное желание и боль. Только подумал об этом и руки сжались в кулаки. Он знал, что лжет себе. Он убьет всех, кто просто на нее посмотрит с похотью, не только прикоснется. Огненный цветок в его сердце мутировал в ядовитое, шипованное растение-паразит, которое отпустило свои ростки по всему его телу, опутывая и отравляя.

Скоро прибудет новая партия рабов из Арказара. Вечером. Напьется чентьема и забудется. Как раньше. Тогда это работало, но что-то подсказывало, что в этот раз не сработает.

* * *

Смотрел, как выносят очередную шлюху из его покоев и от ярости руки сжимались в кулаки. Никакого забвения. Куклы, куски мяса, которые он сжирал, не успевая кончить, а потом разочарованно отшвыривал на пол. Пьяный, пресытившийся кровью и голодный особым, давно забытым голодом по женщине. От неудовлетворенного желания ныло в паху и проклятый чентьем не давал ни сна, ни забвения. Пока эта сучка рядом ни одна шлюха не удовлетворит его, даже эта последняя, купленная в знаменитом борделе неподалеку от Нижемая.

Она искусно сосала его член, выписывая пируэты опытным языком, а он смотрел на ее мясистые губы, заглатывающие ее плоть в ожидании хотя бы проблеска наслаждения, но оно не приходило. Член стоял колом, а разрядкой и не пахло и Аш приходил в ярость, впивался в ее волосы на затылке и долбился в рот шлюхи, как отбойный молоток, не обращая внимание на ее слезы от удушья и позывы к рвоте, когда загонял себя слишком глубоко ей в горло. Сам не заметил, как прикончил ее и вышвырнул в коридор.

Вышел на улицу к пирующим собратьям, которые устроили вакханалию разврата и смерти прямо у него под окнами. Выпил еще несколько унций чентьема, чувствуя, как постепенно притупляются все чувства, как соловеет взгляд. Бросил взгляд на ее окна и стиснул руки в кулаки. Ему снова невыносимо захотелось прикоснуться к ней, вдохнуть запах ее волос. Не просто тупо заниматься сексом, а получать ее отдачу, слышать шепот, слышать свое имя на ее губах, смотреть, как закатываются от наслаждения голубые глаза. Дьявол! Даже в плену у Балместа он не горел в таком аду, как сейчас. Смотрел, как развлекаются демоны и понимал, что ему самому все опостылело. Пресыщение без насыщения.

Он продолжал напиваться пока не привезли партию новых рабынь и среди них не узрел голубоглазую, миниатюрную ликаншу, поманил пальцем и уже через несколько минут остервенело драл ее во все отверстия под надсадные стоны и крики боли, с наслаждением, наматывая на руку длинные светлые волосы, представляя себе совсем другую женщину. Рычал и врезался в мягкое упругое тело, пока наконец-то не излился в нее, прямо там, возле костра, на глазах у своих, которые улюлюкали и отпускали пошлые шуточки. Как в старые времена, когда ЕЕ еще не было в его жизни. Оттолкнул от себя обессиленную, растерзанную женщину и растянулся на земле, глядя в черное небо, затянутое тучами. Ликанша тихо поскуливала рядом, ползла в сторону костра. Её хотели вывести, но Аш приказал оставить подле себя. Он еще не закончил с ней.

Унес к себе в покои и там продолжил ее терзать. Наутро с удивлением и яростью понял, что она единственная кого он не замучал и не затрахал до смерти.

Сейчас смотрел, как рабыня спит на коврике, словно собачонка у ног хозяина, исполосованная его когтями, со следами укусов на сочных бедрах. В пьяном угаре ужасно похожая на Шели и демон, пошатываясь подошел к рабыне, опустился на корточки, погладил волосы кончиками пальцев.

— ШелИ…, - произнес с ударением на последнюю букву, погладил рану на плече, чувствуя, как саднит в груди, как внутри все переворачивается и кровоточит.

Улегся рядом на ковре и наконец-то заснул. Утром приказал заклеймить новую рабыню огненным цветком и оставить у себя в покоях. Если выпить достаточно пойла, то можно представлять себе Шели и ненадолго получать удовлетворение.

С каждым разом уродуя ее все больше за то, что не так пахнет, не так стонет, фальшиво кричит его имя и не кончает с ним. За то, что ее глаза смотрят иначе.

За то, что не может заменить ему ЕЕ. Никто не может.

Но несмотря на это он придумал ей имя и решил, что долгоиграющий заменитель ему не помешает. Шир — за то, что оглушительно орет под ним песню боли, когда он полосует ее тело когтями и терзает сутками напролет.

Но она терпела ради еды и дорогих подарков, ради того, чтобы остаться в живых, а он получал свой суррогат, разъяряясь с каждым днем все больше и понимая, что рано или поздно прикончит рабыню. Суррогата надолго не хватит, потому что оригинал слишком близко и дразнит своим присутствием настолько невыносимо, что хочется выть и орать.

По городу уже разносились слухи, что у Аша новая игрушка с постоянным статусом, а ему было наплевать. Пусть болтают. Заодно и эта сука будет знать, что не только она удостоилась великой чести. Что он нашел ей замену.

Днем он выезжал с дозором к Пустоши, продумывая тактику нападения на Тартос.

А по ночам напивался до беспамятства и засыпал на мягких шкурах прямо на полу, неподалеку от рабыни, которая всю ночь скулила от боли, восстанавливаясь после нанесенных им травм.

Иногда, когда спиртное не брало, он вышвыривал ее в коридор и оставлял там, чтобы не видела, как он крушит все в комнате, как ломает пальцы о стены и дьявольским усилием воли сдерживается, чтобы не пойти к Шели. Не вломиться в ее спальню и не убить только за то, что не может успокоиться и с каждым днем дышать все труднее и яд ненависти раздирает вены и нервы. Ненависти к себе, за то, что все так же ее хочет, все так же дико, по-звериному, любит.

Но Аш понимал, что это ненадолго. Его терпения не хватит, рано или поздно он ворвется в покои маленькой лживой суки и возьмет ее, а может даже убьет, а потом сам сдохнет от тоски. Потому что пока она жива у него по-прежнему все еще есть смысл. Тварь, никак не получается не думать о ней. И увидеть хочется до скрежета, до боли в груди. Ломка с каждым днем все сильнее и его скручивает от этой дикой потребности.

Нужно убрать Шели подальше с глаз, подальше от соблазна, к низшим, в дома у каменоломни. Пусть работает, расплачивается за то, что жива и здорова.

На утро, после принятого решения, смотрел, как её уводят и чувствовал, как вместе с ненавистью все еще саднит в груди только от взгляда на ее волосы, на хрупкую фигурку, на походку…Идет, как королева, с высоко поднятой головой. В ошейнике, который до мяса натер нежную кожу, в разорванной одежде с тем самым позорным клеймом, и он почти физически ощущает похотливые взгляды ее стражников. Для них это клеймо, словно сигнал к действиям. Но они не посмеют, он приказал не трогать, только заставить работать.

Пусть стирает с прачками, дать самую тяжелую работу, как у самых низших рабов. Чтоб поняла, кто она такая, чтоб опустилась ниже, чем была раньше, чтоб почувствовала какого это падать вниз, в болото, превращаться в грязь и пыль.

В пепел.