Глава 10

У меня не осталось слез, я трогала дрожащими пальцами ошейник и смотрела в одну точку. Я думала, что никогда не вернусь в те времена, когда была бесправной игрушкой жестокого Хозяина, я ожидала, что могу ею стать только в плену врага, но судьба истерически хохочет над всем, во что я верила, неумолимо отбрасывая меня назад. Слишком высоко взлетела, а теперь разбилась о рифы и тону, окровавленная, глядя на те самые вершины, к которым добиралась так долго, и понимаю, что умру я совсем не скоро, но и вершин мне уже никогда не достигнуть. У меня на шее цепь с камнем из моего прошлого, и она будет тянуть меня на дно.

Слишком много всего произошло, чтобы я могла с этим справиться. У меня не осталось сил. Все потрачены были на борьбу, которая не имела никакого смысла. Я воевала с ветряными мельницами в одиночестве. Те, кого я вела за собой, временно дали мне уверенность в переменах, но стоило вернуться Ашу, как все тут же вернулось на круги своя. Я успела забыть, какой он страшный диктатор и деспот, я успела привыкнуть к совсем другому Ашу.

Но я слишком хорошо его знала, чтобы не понимать своего приговора, не видеть его в полыхающих ненавистью глазах. Временная отсрочка. В этом я уже не сомневалась и то, не потому что пожалел меня, а, скорее всего, не захотел терять своих воинов из-за презренной предательницы.

Недели взаперти. Каждый день похож на предыдущий, и полная неизвестность. Это тоже разновидность пытки, нет ничего ужаснее, чем не знать, что с тобой будет завтра. Словно смотреть на занесенный над головой топор и ждать, когда он опустится. Я могла только следить за жизнью Огнемая через окно моей комнаты. Все той же комнаты, в которой я жила и раньше. Только тогда она не была тюрьмой, тогда он любил меня, а сейчас от этой любви ничего не осталось. Только ненависть и опустошение.

Мне до сих пор не показали детей, и я изнывала от того, что так и не знала, как Аш поступил. Неужели он накажет меня именно этим? Болью детей, за то, что не от него, за то, что люблю своего сына от другого мужчины. Господи, я даже не помню своей беременности, родов, не помню, как он был зачат. Но разве мне кто-то поверит? Фиена уже казнил, обвинив в предательстве, которого тот не совершал, и я могла оплакивать инкуба без слез и причитаний. Внутри. Про себя. Он пострадал из-за меня, потому что заботился обо мне, а я не смогла даже помешать казнить его. Как же я боялась, что теперь гнев Аша выльется на Ариса. Тогда лучше бы убил меня сразу, я не могу больше мучиться и ждать, я схожу с ума в четырех стенах. Наблюдать за тем, как восстанавливают Огнемай, как ведут строительные работы, пригоняют товар и рабов, как по вечерам устраивают пьяные вакханалии, празднуя победу, в которой я принимала участие, к которой я вела их долгие годы, а теперь не имела к ней никакого отношения. В чем он обвинит меня? Какой ярлык повесит, чтобы оправдать свою жестокость? Измены слишком мало…Боже! В чем я себя убеждаю. Ашу не нужна причина, чтобы превратить мою жизнь в Ад. Мы ведь сейчас говорим о единственном и полноправном правителе Мендемая.

Мне хотелось выть от отчаяния, боли, обиды. Я спрашивала слуг о детях, но они безмолвствовали, я передавала записки Тиберию, но и он не отвечал на них, или они не доходили до адресата. Меня словно нет, не существует и никогда не существовало.

Говорить не с кем и просить не у кого, и тогда я решила, что перестану есть. Какая раз ница, если он и так собирается казнить меня? Изощренно и медленно, а так это будет быстрее.

Я не ела три дня. Служанка приносила мне еду и уносила полные тарелки. На четвертый у меня уже не было сил, я просто лежала на постели и смотрела в одну точку. Я знала, что Ашу докладывают обо мне. Возможно, это тоже элемент войны со мной — сломать. Доказать, что я все равно не выдержу, но в таком случае он плохо меня знает. Я способна выдержать и не такое. А потом мне становилось страшно, что ему все равно, и если я умру, кто позаботится об Арисе, что будет с моим мальчиком, когда меня не станет?

К вечеру желудок скручивали голодные спазмы, а выпитая вода вызывала тошноту. Я истекала холодным потом и лежала на кровати. Вытерпеть. Совсем немножко. Не смотреть на тарелку с пищей, не сдаваться, иначе все действительно напрасно.

В дверях повернулся ключ и снова зашла служанка, она долго смотрела на меня и на секунду мне даже показалось, что в ее глазах блеснула жалость.

— Повелитель просил вас подойти к окну.

Просил? Она хотела сказать приказал. Так было бы намного честнее. Медленно встала с кровати и доползла до окна, придерживаясь за стену, чувствуя, как от слабости подгибаются ноги. Одернула штору и прислонилась к стеклу.

Внизу, на заднем дворе, куда выходили мои окна, я увидела мальчика, который чистил сапоги одному из воинов. Демон смеялся и что-то говорил своему товарищу, стоявшему рядом, а я смотрела только на ребенка, чувствуя, как заходится сердце, как сильно хочется закричать, колотить в стекло, разбить его к чертям и орать, чтобы сын заметил меня.

Арис. Как он осунулся и похудел за это время…но больше поразило то, что он ловко выполнял свою работу. Значит, его научили. Моего сына. Сделали таким же рабом, как и я. В горе снова запершило. Я медленно выдохнула. Главное он жив.

Как он там, маленький мой? Кто заботится о нем, ведь он такой чувствительный, эмоциональный. Глухо застонала и ударила ладонями по стеклу.

— А девочка? Где девочка?

Обернулась к служанке. Та смотрела на меня, потом тихо сказала:

— Мне велено передать вам, что девочку продали, и если… если вы продолжите вести себя так, как сейчас, то и мальчику грозит та же участь.

Я медленно подошла к столу, чувствуя, как по щекам катятся слезы, швырнула тарелку о стену и повернулась к ней:

— Скажи ему, что, если тронет Ариса — я убью себя. Так и передай. А еще скажи своему Повелителю, что я требую встречи, что я хочу видеться со своим сыном.

В бессилии сползла на пол и закрыла лицо руками…Услышала, как она ушла, в желудке не просто урчало его скручивало от голода, словно все кишки слиплись между собой. Я легла на пол и закрыла глаза. Мой мальчик жив. Все остальное не важно. Я выдержу. Я должна выдержать. Если хоть немного былых чувств осталось в этом монстре — он придет ко мне.

Даже не заметила, как провалилась в сон после недели бессонницы.

Меня разбудил звук отпираемой двери, точнее, ее просто вышибли, и я, вздрогнув, приподняла голову.

Он стоял надо мной, расставив ноги в стороны и смотрел сверху вниз. Такой же как и раньше — грозный, ослепительно красивый, огромный, как скала и непримиримый в своих решениях. Побрит, в волосах опять сверкают кольца, нанизанные на скрученные пряди, кожа лоснится и на ней новые татуировки в виде разводов и лепестков. Когда-то Веда рассказывала мне, что каждый из таких лепестков означает победу над противником. Я жадно пожирала его взглядом…где-то в глубине сознания все еще ликовала, что он жив, и эта радость мгновениями уносила меня прочь от всех других мыслей. Вот он. Рядом. Как долго я мечтала об этом, просила и у Бога и у Дьявола увидеть его снова хотя бы один раз. Увидела, но, как и бывает в жизни, мечты далеко не всегда сбываются так, как мы этого хотим иногда они превращаются в издевательское подобие мечты. Ко мне вернулся совсем другой Аш. Монстр и чудовище. Наклонился ко мне, сгреб за шиворот с пола, так и удерживал на одной руке, глядя мне в глаза. Между широких бровей пролегла складка, прищурился, зрачки сужены и на дне слегка полыхают языки пламени. Больно смотреть, больно душать, потому что ненависть в них ощутима на физическом уровне.

Кивнул кому-то и в комнату вошла все та же служанка с подносом, поставила на стол и удалилась. Аш проводил ее взглядом и снова повернулся ко мне.

— Хотела меня видеть? Или хотела увидеть своего ребенка? Ради чего этот спектакль? А? Хочешь убедить меня, что готова сдохнуть? Или играешь со мной в игру «кто кого»?

Я молчала, смотрела ему в глаза и чувствовала, как мне хочется заорать, взвыть, молотить кулаками по его груди и кричать, чтобы он снова стал прежним. Это не выносимо, когда он такой чужой. Невыносимо потому что я не выдержу этой ненависти. Наивная, я тогда думала, что это предел того, что я могу перенести, но я ошибалась. Это было началом. Точнее, он даже не начинал. Он пока что смаковал свою победу и готовился к коронации. Пока что ему не до меня, я на последнем месте в списке Верховного демона Мендемая. И это черный список тех, кто полежит ликвидации.

Аш протащил меня к столу и швырнул на стул, придавил за плечи к спинке и прорычал мне на ухо.

— Ты умрешь тогда, когда я этого захочу, когда я наиграюсь тобой и посчитаю, что хватит, что ты мне надоела. До этих пор ты будешь делать все, что я скажу. А соответственно и есть, и пить. Давай. Взяла ложку и начала. Я жду. Моего терпения на долго не хватит — я накормлю тебя сам. Затолкаю этот суп в твою глотку. Игр не будет. Уже наигрались.

Толкнул за затылок к тарелке.

— Начала! Я жду!

Я смотрела ему в глаза, а потом смахнула тарелку со стола.

— Нет!

Ударил по щеке. Не сильно, скорее, унизительно, как бьют провинившуюся собаку. Потом наклонился ко мне и прошипел:

— Сейчас принесут еще одну тарелку и если ты снова ее разобьешь, то я прикажу не кормить твоего ублюдка. Он не будет есть ровно столько, сколько не ела ты.

Поняла меня?

Я резко встала из-за стола, оказавшись настолько близко к нему, что нас отделяли друг от друга миллиметры и я чувствовала, как от него исходит жар ярости и ненависти. Но даже в такой момент от его близости кружилась голова, а от голодного желания сжать его в объятиях, спрятать лицо у него на груди, сводило скулы.

— Понятно! Мне все понятно. Ты решил бить по самому больному. Низко и мелочно мстить мне через моего сына. С каких пор Верховные демоны воюют с детьми? Или вас и этому учили с детства? Впрочем, у вас вряд ли было нормальное детство. Вы все не умеете любить! Никого, кроме себя самих!

Я видела, как наливаются кровью его глаза, как в них плескается пламя, он резко схватил меня за горло и рванул к себе.

— Нас учили убивать все, что движется, и не важно, ребенок это или женщина. На войне это не имеет значения. То, что он все еще жив, просто чудо и то, потому что я дал слово, а мое слово дороже его жизни, поняла?

— Мы не войне! И я не твой враг. А ты бы хотел, чтобы кто то так поступил с нашими детьми? Ты бы …

Я замолчала на полуслове, потому что он изменил облик мгновенно: теперь на меня смотрели жуткие глаза монстра, под кожей пробегали змейки огненных вен, как на потрескавшейся земле, под которой бушует магма. Схватил меня за шиворот и тряхнул:

— Моих детей зарезали, как котят, потому что их матери не было с ними рядом. Она в это время трахалась с любовником, ей было не до них. Она раздвигала ноги перед предателем…, — я дернулась в его руках и послышался треск материи. Тонкая, шелковая ткань платья порвалась от горла до пояса. И он замолчал, взгляд скользнул к по ключицам к бешено вздымающейся груди, почти обнаженной в рванном вырезе. Провел тыльной стороной ладони по коже, и я вздрогнула от прикосновения. Резкий контраст с жестокими словами. Неожиданная ласка, на которую тело мгновенно отозвалось. Тело, которое не знало мужских прикосновений долгие пят лет.

Выдохнула, когда поняла, что означает этот дикий блеск в глазах. Рванул остатки платья с плеч, осматривая обнажившуюся грудь, провел по соску большим пальцем, и я дернулась в его руках. Перевел взгляд на мое лицо, продолжая дразнить пальцем сосок, усмехаясь уголком рта, демонстративно втянул мой запах.

— Так быстро? Нужно было с этого начинать, чтоб была посговорчивей? Какое недоумение во взгляде. Невинность во плоти…

Схватил за горло и толкнул на стол, задирая подол, раздвигая коленом мои ноги.

— Нет, — закричала, пытаясь сопротивляться, но он придавил меня к столешнице, глядя мне в глаза, сильно сжал грудь.

Я перехватила его запястье. пытаясь сбросить руку, но Аш резко перевернул меня на живот, вдавливая мою голову в стол, пристраиваясь сзади. Я слышала, как шумно он дышит сквозь стиснутые зубы. Господи, только не это. Не так, как тогда. Я не переживу этого второй раз, я больше не смогу возродиться из пепла и простить его. Потому что тогда он был чужим, а сейчас я слишком сильно люблю его, чтобы простить и забыть. Дернулась, пытаясь вырваться, но он придавил сильнее. Зажмурилась, готовая к вторжению, но вместо этого почувствовала, как осторожно проник в меня пальцами, склонился ко мне и прорычал в ухо:

— Нет? Ему ты тоже говорила нет? — ласкает почти нежно и медленно, и я с ужасом понимаю, что по телу проходят волны возбуждения, — Твое «нет» никого не волнует, если я хочу, значит я буду тебя трахать любыми способами, а ты будешь подмахивать мне и орать от боли и наслаждения. Тебе же нравится, когда тебя дерут, как шлюху? Нравится? С ним нравилось?

Вопреки его словам, пальцы ласкают быстро и умело, заставляя закусить губы, сдерживая стон. Растирая межу влажными складками и снова проникая во внутрь.

— Течешь, как сука, на мои пальцы. Чувствуешь, как течешь? — ускоряет толчки внутри, растягивая, причиняя легкую боль и в то же время лаская, — Для него тоже так текла?

— Аш, пожалуйста.

— Пожалуйста замолчать или пожалуйста прекратить показывать тебе какая ты шлюха? — все быстрее и быстрее, ритмично и резко, глубоко и снова едва касаясь, лаская у самого входа, растирая пульсирующий клитор, все еще вдавливая меня в стол, — правила меняются, Шели, — дернул за волосы заставляя поднять голову, закрывая мне рот ладонью, — как примерная рабыня, ты будешь обслуживать меня так, как я захочу, — вытащил пальцы, погладив по ягодицам, — когда я захочу и где я захочу, — снова резко вошел обратно и меня начало нарывать волной наслаждения, унизительной и неконтролируемой, словно тело жило своей жизнью, оно предательски дрожало, как струна, которую дразнил умелый музыкант, удерживая одну, нужную ему ноту, истязая и в тоже время я знала, что как только он захочет, то порвет ее я захлебнусь в вопле агонии.

— Помнишь, как орала подо мной, помнишь, как просила «еще», как облизывала мои пальцы после того как я ими доводил тебя до оргазма?

Еще несколько толчков и я взорвусь под его руками, первые спазмы наслаждения уже подкатывают издалека и у меня нет сил сопротивляться.

Внезапно все прекратилось, и Аш рывком поднял меня со стола, развернул к себе, удерживая за волосы.

— И кончать ты будешь тоже тогда, когда я захочу.

Ухмыльнулся мне в лицо и демонстративно вытер пальцы о мое платье.

— Все понятно?

Я молчала, меня все еще трясло, лихорадило от того, что только что произошло. Неожиданно, грубо и грязно. Не так как когда-то, а пошло и унизительно.

— Я спросил — тебе все понятно?

— Да, Аш- едва слышно, чувствуя, как подгибаются ноги. Безумно хотелось притянуть его к себе, впиться в его сочные губы, почувствовать его дыхание и руки на своем теле. Вспомнить его другого, вспомнить, как это, когда он меня любит.

— Забудь про это имя. Для таких, как ты, оно под запретом. ДА ГОСПОДИН! Я жду!

На глаза навернулись слезы, но я не могла сейчас заплакать, они застряли в груди. Я задыхалась, не могла сказать ни слова.

— Я жду. Или забыла, как оно произносится, а рабыня?

— Я не рабыня, — едва слышно, а потом закричала, чувствуя, как внутри снова все разрывается от боли, — не рабыня! Ты дал мне свободу. Пусть этого никто не знает, но это знаем ты и я. Я не рабыня. Я родила тебе детей, я любила тебя!

— Любила? — он расхохотался, громко, гортанно и унизительно, — Идиотское слово, придуманное смертными, чтобы прикрыть похоть. Его ты тоже любила? А наших детей? Когда прощалась с ними и понимала, что никогда их не увидишь, ты любила их? Или себя, а может своего любовника, с которым вы вместе придумали как избавиться от меня? Так ты любила меня? Под ним?

— Что ты хочешь услышать? Что? Ты не веришь ни одному моему слову, и ты охотнее будешь слушать ложь, чем правду.

— Твоя правда чистит сапоги моим солдатам, больше никакая правда не нужна. Я смотрю на него и вижу всю правду. Вижу, как ты отдавалась ЕМУ, как рожала его сына, как предавала меня снова и снова.

— Нет!

— Да!

Ударил наотмашь и вцепился мне в горло.

— Да. Мать твою — ДА! И хватит лгать, хватит пробуждать во мне жалость. Ее нет и не было никогда. Только жажда сожрать твою боль. Нестерпимая жажда причинить тебе страдания, порвать на куски.

— Да! Не было! Ничего не было! Все пустое. Тебя в моей жизни не было и детей наших не было, ничего не было.

— А он был?

— И его не было! Никогда не было никого, кроме тебя.

— Лжешь, тварь!

Несколько секунд, прищурившись смотрел на меня, а потом схватил за волосы и вынес из комнаты, вниз, по лестнице. Я упиралась, пыталась освободиться, чувствуя, как от слабости и боли темнеет в глазах. Аш выволок меня наружу и потащил к конюшням, полуголую, босую. Я видела, как на нас оглядываются воины, но не смеют и слова сказать. Демон пронес меня через весь двор, вышиб дверь в загон ногой. Толкнул меня на пол.

— Последний раз спрашиваю! Посмотри на меня и скажи правду. Может я и убью тебя, но это будет быстро. Ты трахалась с ним? Или это, блядь, непорочное зачатие, как в сказках у смертных?

— Не было! Я не помню! Ничего не помню! Я сошла с ума после смерти наших детей, я не узнавала даже себя.

Стояла на коленях и смотрела на него, уже дрожа от страха.

— Я помогу тебе вспомнить.

Я не понимала, что он хочет сделать, пока не увидела в его руке длинный раскаленный штырь с клеймом для лошадей, а потом меня ослепила дикая боль в плече, завоняла паленной плотью и я начала проваливаться в беспамятство, слыша, как сквозь вату его голос:

— Начинаешь вспоминать? Хотя бы это ты помнишь? Добро пожаловать в Ад, смертная. Здесь не сбываются желания, а только самые жуткие кошмары. И мы начнем освежать твою память с сегодняшнего дня.