Глава 13

Веселье было в самом разгаре. Последний раз я такое видела в тот день, когда Аш привез меня первый раз в Онемай. Варварская вечеринка с огромным количеством чентьема, грязного прилюдного секса, а потом бесконечных смертей несчастных танцовщиц, которые изначально были обречены. Громкий стук барабанов заглушал гортанные выкрики пьяных демонов, визг и смех наложниц, которые пока что не знали об уготованной им участи или же опьянели от чентьема. Извивающиеся обнаженные танцовщицы, намазанные жиром так, что их бронзовые тела переливались в языках пламени, и снующие рабы с подносами дополняли картину всеобщего веселья. Какой резкий контраст с убогостью заднего двора, где дрались за крошку хлеба. В каждом мире одно и тоже. Вычурная, извращенная роскошь соседствует с безнадежной нищетой.

Нас определили на кухне наполнять блюда разнообразными яствами и мыть посуду. Адская жара рядом с печками, вертелами с нанизанными тушами кабанов и кипящим на сковородах маслом. Впервые я столкнулась с рабами, которые работали в доме. Они отличались от нас, низших. Поглядывали с явным презрением и брезгливостью. Одна из кухарок заставила каждую из нас по три раза вымыть руки и повязать головы чистыми платками. Они относились к нам, как к блохастым животным.

Я постоянно бросала взгляды на костер, силясь разглядеть Аша, но столб огня заслонял его от меня. Я видела только танцовщиц и искры от пламени, а также Тиберия, который лапал сразу двух наложниц и громко хохотал, бросая им золотые дуции за которым те бежали, а потом дрались, отыскивая в песке монеты. Полуголые, пьяные от чентьема. Куски мяса. Коими мы все здесь и являемся.

В отличии от нас, низших, здесь рабы не молчали. Они смеялись и переговаривались между собой. Я слушала их вскользь, едва успевая наполнять подносы и полоскать грязные тарелки и кружки под окрики демонов-надсмотрщиков, поторапливающих нас работать быстрее.

— Видели новую зверушку Хозяина?

Я замерла на секунду, а потом положила несколько кусков мяса на серебряную поверхность подноса, заливая подливой.

— А кто ее не видел? Быстро он нашел замену прежней. Я говорила вам, что белобрысая ненадолго в его постели.

— Ничего себе ненадолго — несколько лет. И детей ему родила.

— И где эти дети? Только слух о его смерти прошел как она в койку к инкубу прыгнула, а детей сослала. Слышала они там померли. Те, кто высоко взлетают, потом очень больно падают. Надо знать своё место и держаться за него зубами.

— А мне ее жалко, — послышался голос третьей, — незавидная участь — с любимой наложницы Аша превратится в низшую рабыню.

— Пф! Жалко ей? Ты эту пожалей. Новую. Говорят, она после него сутками ходить не может и ее спина покрыта шрамами, как сеткой для рыбы.

Я почувствовала, как дрогнули руки. Новую? У Аша наложница? Впрочем, раньше было больше тысячи.

— А чего ее жалеть? Таскает за собой везде, шмотки новые, золото, побрякушки. Ну подумаешь пару царапин оставляет и трахает до полусмерти. Все ж лучше, чем здесь впахивать и потом обливаться. Я б эту кухню сама на постель Верховного Демона променяла.

— Он и сегодня с ней. Сидит у его ног видать, в рот заглядывает и ждет, когда кость кинет. Я всегда говорила — белобрысая слишком строптивая для нашего хозяина. Ему покладистая нужна и мягкая.

— Как ты, да?

Женщины захохотали, а мне показалось, что внутри меня вонзились тонкие острые шипы и медленно погружаются под кожу. Они говорили об Аше…Об Аше и о другой женщине рядом с ним. Руки тряслись, как в лихорадке. Я не могла себя контролировать. Дышать стало в несколько раз труднее, словно я делала вздох, а вместо кислорода в легкие врывалась гарь и грязь, и я захлебывалась в ней, чувствуя, как сердце бьется все сильнее и болезнее. Как его щемит и выкручивает наизнанку. Когда приходит полное осознание своих заблуждений, прозрение и понимание, что ты жил в какой-то собственной и наивной сказке для идиотов, считая, что имеешь значение для того, кто в своих приоритетах всегда ставил тебя на последнее место. Потому что, по сути, ты и есть никто в его жизни. Не более, чем игрушка, с чьими чувствами считаться не обязательно.

Сама не поняла, как сделала это, взяла поднос и пошла с ним к костру. Я хочу увидеть его с ней, посмотреть ему в глаза и понять, что это действительно конец. Я хочу это почувствовать полностью, чтобы не осталось никаких сомнений.

— Эй! Ты! Стоять! Куда собралась?

Я не обернулась, гордо выпрямив спину, понесла еду Демонам, ускорив шаг.

— Стоять, сучка

И не подумала обернуться. Подошла к костру и остановилась, не в силах сделать ни шагу. Если бы меня сейчас разрубили на несколько частей, я бы, наверное, даже не почувствовала потому что уже превратилась в сгусток боли. В пульсирующий комок обнаженных нервов, которых касаются раскаленные угли.

Я никогда не думала, что способна испытать такое, что есть вещи, которые могут калечить сильнее любой пытки и издевательств, ранить изнутри, превращая в парализованного, смертельно больного человека, которому наживую ампутируют все конечности…Мне ампутировали сердце, резали тупыми ножами. Кусок за куском. Я видела Аша, который развалился в кресле, с бутылью Чентьема в руке, запрокинув голову и впиваясь руками в светлые волосы рабыни, которая стояла на коленях перед ним и облизывала его пальцы. Он кормил ее с рук и гладил ее волосы. И каждый раз, когда он касается ее кудрей, я чувствую, как от сердца отрезают еще кусок. Это даже не ревность. Это полное опустошение, когда слезы текут внутри, прожигая дорожки и превращаясь в кровавые капли разочарования и боли. Никогда раньше я не думала о нем и о других женщинах в его жизни. Конечно, он и не собирался хранить мне верность, особенно сейчас, но увидеть…это слишком жестоко. Именно в эту секунду я и почувствовала себя ничтожеством. Не тогда, когда он бил меня и поливал грязью, не тогда, когда вышвырнул на задний двор, как непотребную скотину, а именно сейчас, когда на моих глазах ласкал ее волосы. Возможно, если бы он трахал ее при всех, мне было бы не так больно. Иногда видеть откровенный разврат не так невыносимо, как воображать себе, что он делает с ней наедине. +Он так же нежен и неистов, как был со мной? Если она до сих пор жива, значит ему хорошо с ней…

Я смотрела на него и понимала, что он умирает. Внутри меня. Очень больно, дико больно корчится в агонии в моем сознании и горит вместе со мной. В этот момент кто-то схватил меня за талию и, сильно сжав под ребрами, потащил куда-то, закрыв рот ладонью. Уже через секунду я уперлась спиной в стену, глядя в сверкающие глаза Тана:

— С ума сошли? Вы что творите? Хотите, чтоб он вас прикончил? Он не в том состоянии, чтобы думать. Пьян. Мертвецки пьян.

— Пусть прикончит, — голос, как чужой, сама его не узнаю. Смотрю на демона и ничего не вижу перед глазами.

— А ваш сын? Вы подумали о нем?

Нет…не подумала. Я вообще не способна думать. У меня все тело онемело. Даже пальцы не сгибаются, я моргнуть не могу — не то, что думать. Мне так больно, что даже вздох кажется невозможным.

Тан нахмурился.

— Вам нельзя здесь оставаться в таком состоянии. Я отведу вас обратно. Я знал, что это идиотская затея, но вы настояли.

— Давно? — голос сорвался, и я наконец-то посмотрела Тану в глаза. — Она с ним?

Демон выдохнул и отвел взгляд.

— С тех пор, как вас перевели к низшим рабам.

Я кивнула. Почувствовала, как Тан взял меня под руку, предварительно поправив платок у меня на голове.

Обратно я шла, словно во сне, не понимая, как еще способна ходить и дышать. Я думала о том, что увидела, и постепенно мне начало казаться, что боль начинает неметь, как под наркозом, превращаясь в тупую навязчивость. Липкую и противную. Она, как грязь, обволакивает меня изнутри. Разочарование и отчаяние. Я убедилась. Теперь остается научиться с этим жить дальше, а жить я обязана.

Тан привел меня в барак, и я как сомнамбула, понад стенкой, пошла к своему месту, пока вдруг не услышала тихий вой, словно скулит раненый зверь. Страшный, монотонный звук, отдающий по натянутым нервам. Я осмотрелась по сторонам и увидела Немую, она сидела на матрасе обхватив себя руками и раскачивалась из стороны в сторону. Я подбежала к ней, развернула к себе и увидела, как она сжимает в руках завернутый в тряпки комок. Перевела взгляд на ее сверток и тихо застонала, увидев посиневшее, сморщенное личико младенца. Сосем крошечного, больше похожего на маленькую куклу, чем на ребенка. Рывком обняла девчонку за плечи, привлекая к себе и чувствуя, как ее горе впитывается мне под кожу, вскрывая мои собственные раны. Она продолжала выть, а я гладила ее по голове, и от этого страшного звука по телу шли мурашки и волосы шевелились на затылке. Я слегка отстранила ее от себя и посмотрела в бледное до синевы лицо. Заметила на щеке и под глазом синяки. И осознание вдруг затопило всю меня ненавистью — пока меня не было, ее избили, вот почему случился выкидыш и ребёнок умер. Возможно, за кусок хлеба. Ведь меня не было рядом, чтобы защитить ее и отдать свою порцию.

— Милая, посмотри на меня… — хрипло попросила я, но она меня не слышала, а продолжала страшно выть и смотреть в одну точку. У горя бывают разные лики. Иногда они вызывают жалость, а иногда мистический ужас, и глядя на лицо этой девочки, я понимала, что мне страшно. Я разглядела то дно, с которого люди уже не возвращаются обратно.

— Заткнись, сука! — проворчал кто-то. — Итак тошно. Закопай своего ублюдка и радуйся, что он сдох! К утру он здесь завоняется, как падаль.

Я резко обернулась и увидела, как одна из женщин злобно смотрит на нас. И от понимания глубины всеобщего равнодушия мне стало до дикости страшно. Они так привыкли к смерти, что горе девчонки не трогает их совершенно, они думают лишь о том, сколько им осталось спать до утреннего горна, а ее вой мешает им уснуть.

— Рот закрой, — зашипела я, — отвернись и спи. Не твое дело.

Снова повернулась к Немой, погладила ее по щекам, чувствуя, как мое собственное сердце замирает от жалости.

— Тихо, милая. Тихо. Ему хорошо сейчас, — прошептала ласково на ухо, — он на небесах. Здесь бы точно не выдержал. Тебе было бы нечем его кормить. Или стражники отобрали бы его.

Она все еще выла, а я гладила ее по спине и чувствовала, что сама готова завыть, заорать, разрывая горло. От безысходности и безнадежности. От ужаса этого проклятого места.

— Давай похороним его, как положено. Закопаем тихонько, не то утром конвоиры отберут его и выкинут псам.

Немая меня не слышала, я обхватила ее лицо руками.

— Посмотри на меня. Жизнь не кончилась. Я знаю, что очень больно. Невыносимо больно, но это уже случилось, и ты должна жить дальше. У тебя еще будут дети. Ты такая юная, красивая.

Я знала, что говорю ерунду. Какие дети в этом аду? Скорее всего, она не выдержит и сломается очень скоро, а если и выживет, то превратится в такую же злобную тварь, как и эти равнодушные женщины вокруг нас. Очерствеет со временем.

— Ну же, посмотри на меня. Его нужно похоронить. Ты же умная девочка. Ты же не хочешь, чтоб его порвали церберы.

Она наконец-то сфокусировала взгляд на мне и перестала издавать эти жуткие гортанные звуки, которые сводили с ума своей страшной монотонностью.

— Давай, моя хорошая, вставай. Закопаем его, и ты сможешь оплакивать его могилу, когда захочешь, сидеть и говорить с ним. Отпусти его.

А сама я так и не отпустила…Невозможно отпустить куски своего сердца и души, они остаются в тебе и кровоточат бесконечно. Просто кто-то способен с этим жить, а кто-то ломается. Не всех мертвецов можно отпустить, иногда они слишком настойчиво зовут к себе.

* * *

Мы закопали младенца за бараками, хорошо присыпали землей и теперь сидели рядом и смотрели друг на друга. Я гладила ее тонкие дрожащие пальцы, которыми она лихорадочно перебирала складки на платье и вместе с ней проваливалась в бездну отчаяния, вспоминая себя… в тот момент, как узнала о гибели моих детей. Более страшного горя не бывает. Это смерть. Мгновенная смерть всего, что есть живого в женщине, в матери. Это такая боль, которую не выдержит никто, и она остается внутри навечно. От нее никогда не будет избавления. Каждое воспоминание, детский голос, плач будут сбрасывать в пропасть отчаяния и сводить с ума.

— Ничего, милая, ты справишься. Тебе есть где поплакать о нем. Поверь, иногда это тоже утешение. Страшно, когда нет даже этого. Очень страшно, когда тебе некуда прийти и поплакать.

Вздрогнула, вспоминая склеп, где была в последний раз почти полгода назад. У меня этой возможности не было. Я плакала над пустыми могилами и ломала ногти о каменные плиты, под которыми лежали игрушки и одежды моих малышей. Я даже не обмыла их тела и не целовала закрытые глазки. У меня не было возможности даже попрощаться.

Она так и не заплакала, смотрела в никуда затуманенным взглядом. Покорно пошла за мной. Я уложила девчонку на матрас и, придвинув свой, легла рядом.

Ничего, она справится. Постепенно, не сразу, но научится с этим жить. Как и я…Но ведь у меня есть Арис. Это он дал мне силы вернуться обратно и собрать себя по кусочкам. Возможно, не будь его, я бы окончательно сошла с ума.

Обняла девчонку и закрыла глаза, стараясь не вспоминать о том, что увидела сегодня во дворце. Я должна поспать и думать о том, как уйти отсюда. Я должна забрать Ариса и бежать. Иначе я сломаюсь. Я не выдержу этого жуткого психологического насилия, которое Аш обрушил на меня. Да и нет больше Аша — есть жестокий деспот, и я обязана думать о сыне. Рядом с этим монстром меня больше ничего не держит. Закрыла глаза, чувствуя, как проваливаюсь в сон.

* * *

Звук горна заставил подскочить на матрасе и лихорадочно осмотреться по сторонам. Девчонка исчезла. Я поправила юбку и платок на голове, оглядываясь, стараясь рассмотреть её в толпе, которая понуро шла к выходу из барака. А потом у меня все похолодело внутри, по телу прошла судорога ужаса — неподалеку от выхода, на веревке, перекинутой через балку под низким потолком, висела немая. Она раскачивалась из стороны в сторону от горячего потока ветра, а рабы равнодушно проходили мимо, словно не замечая её. Я хотела закричать и не смогла. Бросилась к ней, схватила за ноги и вздрогнула, почувствовав какие они холодные. Мертва. Уже несколько часов, как мертва, а я даже не услышала, как она встала и сделала это. Никто не обращал на меня внимания, пока я пыталась снять ее с проклятой петли. Пока наконец-то один из рабов не перерубил веревку лопатой, и я упала вместе с трупом на каменный пол. Смотрела расширенными от ужаса глазами на лицо девчонки и чувствовала, как в груди нарастает вопль. Дикий крик сумасшествия, который грозился разорвать меня на части. Где-то внутри мелькнула злорадная мысль о том, что ей повезло. Она смогла сделать то, чего не смогла я. Уйти за своим малышом. Я медленно подняла голову и посмотрела на людей, которые проходили рядом, бряцая звеньями ошейников. Скоты. Безразличные, равнодушные скоты. Демоны правы — это не люди.

Один из рабов вдруг указал на меня пальцем и заорал:

— Шлюха среди вас! Подстилка демонов! Жена проклятого инкуба и девка Аша. Это она заманила нас в рабство, белобрысая сучка отдала им на съедение наших детей. Посмотрите на её волосы — это она! Пряталась среди нас! Бейте ее!

Я не сразу поняла, что происходит, но толпа остановилась, они все, как по команде, повернулись ко мне. Как в фильме ужасов про зомби, который я смотрела с братом, еще там, в том мире, в прошлой жизни. Наверное, когда упала вместе с телом девчонки, платок соскользнул с головы и теперь ветер трепал мои волосы, и я была уверена — проклятая шевелюра сверкает за несколько метров.

Стаду не нужно много для того, чтобы оно сорвалось с места и тупо побежало к цели, только один баран, который поведет их в нужное направление. Но одно дело, когда бараном управляет умелый пастух, а другое, когда баран просто идет напролом без определенной цели и губит целое стадо. Им было необходимо кого-то ненавидеть. Кого-то доступного, материального, не эфемерного. Кого-то, кого можно растерзать и затоптать, получив ненадолго удовлетворение. На меня набросились целой толпой. Голодные и злые… они были рады сорвать на мне свою ненависть.

Я испугалась и попятилась к стене, видя, как они наступают, слыша яростные вопли и отборную брань. И тот смертный, который их спровоцировал, был в первых рядах. Они оттеснили меня за барак к клеткам с церберами.

— Сучка! Пряталась, да? Покрывала волосы? Знала, что мы до тебя доберемся.

Они шли на меня, вооружившись вилами и лопатами, а потом набросились. Оказаться в руках обезумевшей толпы страшнее всего. Они рвали на мне волосы и одежду, царапали и кусали, били ногами. А рядом скалились и рычали церберы, унюхав запах крови, они ломились в клетках, чтобы урвать кусок добычи.

— Ломайте замки на клетках. Отдадим ее псам. Пусть сожрут эту шлюху живьем.

— Ээээй! Они повыскакивают и набросятся на нас!

— Они набросятся на эту дрянь. Она отвлечет их внимание, а мы повесим обратно замок.

Они держали меня за волосы и за горло, пока несколько рабов, обезумев от ненависти и жажды крови, сбивали замок на одной из клеток. Я чувствовала, как по лицу течет что-то липкое, как все тело саднит от жестоких ударов и укусов, с ужасом глядя на оскаленные пасти дьявольских тварей. Это будет самая жуткая смерть. Лучше бы они меня забили. Наконец-то замок был сорван. Дверца клетки со скрипом распахнулась. Нет, они не успели швырнуть меня туда, потому что голодные псины выскочили наружу и бросились на них, а я упала на землю, закрывая голову руками. С дикими воплями рабы в панике бросились в рассыпную. Я слышала жуткий хруст костей и утробное рычание церберов.

Лежала, боясь пошевелиться, пока вдруг не услышала такое же рычание над собой. Зажмурилась, перестав дышать. Зверь рядом, прямо надо мной, я даже чувствую его дыхание. Внезапно что-то шершавое коснулось моей щеки, я приподняла голову и увидела…Господи! Я вскрикнула от радости — Норд! Но как? Он сбежал еще год назад. Я думала, его убили эльфы. Цербер радостно завилял хвостом и снова лизнул меня. А потом вдруг ощетинившись, рывком развернулся спиной ко мне. Я увидела, как другие адские псы, с окровавленными мордами смотрят на Норда, а потом на меня. Несколько секунд противостояния взглядами и понимание, если они нападут — Норд не сможет с ними справиться. Цербер Аша схватил меня за шкирку и потащил к клетке, втолкнул туда и сел возле входа, положив морды на массивные лапы. Другие отступили, их голод уже был утолен.

Только тогда я наконец-то рассмотрела масштабы катастрофы. Церберы загрызли около сотни рабов, надсмотрщики бежали к нам, но уже было поздно, они загоняли псов в клетки, но, когда приблизились к моей, Норд встал на дыбы и зарычал так громко, что у меня заложило уши.

— Завалим его, если загрызет эту — нам несдобровать.

— Ты что? Это же Норд — цербер Аша. И что делать, мать вашу? Эти твари загрызли четверть рабочей силы.

— Загоните низших в бараки, начните убирать трупы, а я доложу Ашу. Пусть он сам решает, как поступить с его псиной.

Тан бросил на меня взгляд, полный недоумения, а потом посмотрел на своих:

— Давайте! Приступайте! К этой клетке не подходить.

Я обхватила себя руками и от облегчения разрыдалась, почувствовала, как Норд снова облизывает мое лицо и пальцы, тыкается мокрыми носами мне в колени и шею. Он улегся прямо у моих ног, и я склонила голову ему на спину.

Предавать могут люди и демоны, все способны на предательство, кроме животных, пусть даже таких адских. Только у зверей есть сердце в этом мире.