Глава 17

У ненависти бывают самые разные оттенки. Аш никогда раньше не задумывался об этом. Он привык ненавидеть врагов и убивать их без сожаления. Отрубая ненависти голову и смотреть, как она растекается черной кровью из обезглавленного тела. Ненависть всегда имела конечную инстанцию, она умирала вместе с теми, кто ее породил. Черная, без запаха и оттенков, словно грязь. Привычная, понятная и банальная, как одна из самых естественных эмоций на войне.

Но только не с Шели. С ней ненависть имела все цвета радуги, и Аш понимал, что не может от неё избавиться, потому что проклятая тварь мутировала в разные эмоции, сплеталась с ними в клубок, который нельзя разрубить, не убив при этом себя самого. Он искал избавления и не находил.

Думал, что если возьмет Шели, то голод по её телу будет утолен и тогда он сможет наконец-то почувствовать облегчение, но стало только хуже.

Трахал эту суку остервенело, жестоко и не мог остановиться, понимая, что не утоляет голод, а наоборот жажда становится еще невыносимей, потому что спустя пять лет он так и не испытал ни с кем десятой доли тех эмоций, которые испытывал с ней. Когда каждый стон раздирал грудную клетку, превращая секс в изощренную нескончаемую пытку наслаждением. Острую и яркую, как ослепительный едкий кайф от наркотика. Где недостаточно утолить боль от ломки одной дозой, где каждая порция приносит еще большую зависимость.

Дьявол ее раздери. Разве у этой сучки не такое тело как у других, разве ее грудь отличается от любой другой женской груди? Но когда касался ладонями, сдавливал торчащие соски, ласкал розовую, влажную плоть от наслаждения сводило скулы, от ее запаха разрывало легкие. Смотрел в голубые глаза, затуманенные страстью, и сходил с ума от горького счастья, больше похожего на вкус пепла от былого пожара. Только этот пепел оказался намного вкуснее, чем самый приторный мёд из других многочисленных тел побывавших под ним за эти годы.

Хотел оставить во дворце и не смог. От мысли, что она будет далеко, болезненно сжалось сердце. То самое, в котором валялся увядший и засохший огненный цветок с оторванными лепестками.

«Да, сука, да, тварь и предательница, но, бл**ь, моя. МОЯ! Хочу, чтоб рядом была».

Так дико желать ей смерти и в тот же момент от одной мысли о том, что ее сердце остановится, его собственное начинало обливаться кровью и замедлять бег.

Они обречены оба. Он на вечное мучение от бессилия что-либо изменить, а она на нескончаемую пытку, в которую он превращал её жизнь секунда за секундой, не испытывая ни малейшего удовольствия от страданий бывшей любовницы.

Словно унижая её унижал и себя. С трудом сопротивляясь инстинктивным желаниям прижать к себе, стереть слезы со щек, целовать припухшие губы, зарываться пальцами в роскошные волосы и дышать ее запахом и дыханием.

Мертвый без нее, мертвый рядом с ней. Утопия. Замкнутый круг.

Когда-то старая ведьма сказала, что Шели его проклятие, а он не поверил. Напрасно — Веда оказалась права.

Сейчас прижимал Шели к себе, холодную и дрожащую, а внутри нарастал бешеный рев удовольствия. Посреди болот, впереди неизвестность, а он с наслаждением вдыхал ее запах и понимал, что именно в эти секунды он снова живой и ненависть сверкает ярко-оранжевым цветом пожара. Страсть вперемешку с яростью. Возбуждение нескончаемое, болезненное и снова голод. Адский, неутолимый.

Только по её телу, по ее крикам, по её голосу и хаотичному биению сердца. Прижал к себе сильнее, закрывая глаза от удовольствия. Отпуская мысли вихрем в прошлое, где был счастлив в её объятиях, где верил ей, как никому другому, где испытал то, что не испытал ни один демон — быть любимым женщиной, по которой сам сходил с ума. Бывали моменты, когда ему невыносимо хотелось простить её. Забыть обо всем — лишь бы снова почувствовать себя живым.

Только Аш понимал — этого слишком мало. Да, возможно, ему и удалось бы, но тогда он не сможет простить себя самого за эту унизительную слабость. За то, что забыл о детях, за то, что трахает тело, сотни раз оскверненное другими ласками и объятиями, чужой спермой и поцелуями.

Когда врезался в нее на дикой скорости, а она извивалась под ним и кричала его имя. В мозгу пульсировали картинки, где она точно так же отдается инкубу, оплетает руками и ногами, шепчет о любви, просит не останавливаться, раздвигает ноги, и курчавая голова Фиена опускается между стройных бедер, а язык инкуба остервенело вылизывает розовые лепестки, блестящие от влаги.

Сукааа! Пальцы сами сжимаются в кулаки и хрустят, словно под ними её тонкая шея с ломающимися позвонками. Эти картинки будут терзать его бесконечно. Он не умеет забывать. Ревность страшнее любого смертоносного яда, она выжигает все эмоции, заставляя корчиться в агонии ненависти и жажды крови. Ее крови.

Ему хотелось содрать с Шели кожу, чтобы на ней не осталось запаха чужого мужчины, вырвать ей язык, чтобы не смогла больше кричать другое имя никогда. Изуродовать до неузнаваемости, чтобы никто не касался даже взглядом.

Думал, что убьет Фиена и станет легче, но нет. Теперь он видел инкуба в ее сыне, о котором она так беспокоилась, так отчаянно страдала. Аш ревновал её даже к мальчишке. Ведь глядя на сына Фиена, она вспоминает своего мужа и любит пацана так же, как и его отца. Детей Аша она никогда так не любила. Впрочем, как и самого байстрюка. Стиснул челюсти и посмотрел вдаль.

Болота заканчивались. Отряд следовал за его конем, а волосы смертной сверкали, как неоновый свет, освещая все вокруг на несколько метров.

Она таки вывела их из опасной зоны. Они у подножья Аргона. Можно сделать привал и с утра пойти на разведку. Если во время сезонных снегопадов путь не занесло толстым слоем снега, то они пройдут незамеченными прямо к границе с Тартосом.

— Разбивайте шатры, делаем привал, — крикнул воинам и отряд остановился, — накормить рабов. Разводите костры. Тиб, охрану по периметру лагеря.

Посмотрел на Шели — она не двигалась, словно пребывала в каком-то странном оцепенении, и он инстинктивно потрогал ее руки — теплые. Согрелась. От мысли, что нужно выпустить ее из объятий внутри поднялась жалкая волна протеста, вызывая приступ ярости.

— На этот раз, надеюсь, ты ничего не перепутаешь, Тиб. Размести с наложницами в шатре. Прикажи переодеть и накормить. Лично отвечаешь головой. Без нее мы не вернемся обратно через болота.

Прозвучало как оправдание, да, мать ее, это и есть оправдание.

Выпустил из рук, отдавая Тиберию, провожая взглядом и чувствуя, как рвутся нервы, как веревки, пронизанные через кожу, когда она отдаляется метр за метром.

Повернулся к воинам:

— Не нажираться чентьемом. Мы на территории врага. Напасть могут каждую секунду. Быть в полной боевой готовности. Утром идем наверх.

Мелкие снежинки забивались под полог шатра, завывание ветра снова слилось в какофонию жуткой мелодии разбушевавшейся стихии. Он смотрел на языки пламени и совершенно не замечал голую Ширли, которая извивалась всем телом, танцуя перед ним соблазнительный танец страсти, то опускаясь на колени, то грациозно поднимаясь, чтобы провести по его голой груди ладонями. Запах ее возбуждения витал в воздухе, наполняя его густым ароматом похоти. Но его уже не заводило даже это, ведь Аш вдыхал тот самый, о котором мечтал все эти проклятые ночи, когда разлука была наполнена дикими фантазиями о встрече.

Ликанша осмелела и сжала его член через штаны, тихо застонав, когда почувствовала его эрекцию.

— Господин…я так соскучилась по вам.

Склонила голову и отбросила волосы, открывая затылок со следами от туго затянутого ошейника.

— Моё тело жаждет новых шрамов и меток.

Бросил на нее тяжёлый взгляд, приподнял голову за подбородок, опустил глаза к возбужденным соскам — не лжет. Действительно хочет. Пожалуй, единственная из всех шлюх, которая реально желает его жестоких ласк. Когда-то и Шели желала, но ни разу не просила. Он сам читал этот призыв в ее глазах, в стонах и вздохах. Зная точно, чего она хочет и отбирая то, что хотел получить сам. Аш стряхнул руку рабыни.

— Поди прочь. Пусть Тиберий тебя отымеет.

— Я вас хочу. Только вас.

— Ты думаешь, меня волнуют твои желания? Я сегодня не в настроении. Ты мне надоела. Давай — пошла отсюда.

На фарфоровом лице ликанши отразилось разочарование, а в ясных серых глазах боль. Она перехватила руку демона и прижала к своей груди.

— Не гоните. Я готова принять от вас что угодно. Бейте, рвите на части, только не гоните.

Аш резко схватил ее за волосы и дернул к себе. Долго смотрел в прозрачные серые глаза, потом развернул спиной к себе, заставляя опустится на четвереньки.

Прикрыл веки и схватился за шелковистые волосы, оттягивая голову назад, другой рукой развязывая шнуровку штанов. Только под пальцами совсем другой шелк локонов и в ноздри ударяет мускусный запах волчицы, вместо нежного аромата свежести. Оттолкнул, встал с кресла и направился к пологу шатра.

Хлебнет ледяного воздуха и успокоится.

— Я больше не похожа на нее?

Медленно обернулся к женщине, распластавшейся на белых шкурах. Красивая. Идеальная любовница. Покорная, послушная, готовая исполнить любой каприз. Умереть, если он попросит. Он знал, что она умирала и не раз, когда Аш пьяный и озверевший от ревности рвал ее на клочки, а потом смотрел, как наложницу выносят из его покоев и уже мысленно причислял ее к мертвым. Ширли возвращалась. Снова готовая к боли. Тогда ему это было нужно. А сейчас смертельно надоело.

— Ты и не была похожа. Никогда. Впрочем — это скорее твоя удача. Я подарю тебя Тибу. Ты мне больше не нужна. Когда вернусь, чтоб тебя здесь не было.

— Лучше убейте меня.

Ухмыльнулся. Как часто он слышал именно эти слова. Сколько в них лживой бравады. Все они кричат о смерти, а когда смотрят ей в глаза, начинают умолять о пощаде.

— Убей себя сама.

Ледяной воздух остудил горящую кожу, но не остудил пылающее огнем сознание. Как же она близко. Слишком близко, чтобы не чувствовать её присутствие, не пытаться уловить обрывки мыслей, которые каким-то непостижимым образом снова стали ему доступны.

К дьяволу всё. Это может быть последний их бой, возможно, они все погибнут у подножия Тартаса. Он захотел провести эти последние часы рядом с ней.

Направился к шатру наложниц и резко распахнул полог. Женщины встрепенулись, поправляя одежды, глядя на него с откровенным призывом. Хорошо обученные самки в примитивной битве за вожака, а демон даже не посмотрел на них, отыскивая взглядом ту, ради кого пришел.

Шели сидела поодаль от других, подтянув ноги к груди, обхватив худые колени тонкими руками. Как же все-таки обманчива внешность. Самая неприметная среди ярких женщин всех сущностей и мастей, разодетых в откровенные наряды с великолепными телами и роскошными волосами, а он смотрит на ту, что одета в мешковатое платье, измазана грязью и кровью, с волосами, заплетенными в косу.

Сама невинность, загнанная жертва и в то же время самая красивая среди них, самая коварная и лживая. Самая желанная. Настолько желанная, что скулы сводит и в горле дерет от мгновенной беспощадной жажды обладания именно ею.

— Идем со мной.

Шели подняла на него глаза и медленно выдохнула, когда он протянул ей руку.

Казалось, время растянулось на вечность. Он был готов вытащить ее оттуда насильно, волоком по снегу, за волосы, если осмелиться перечить, но она вдруг вложила холодные пальцы в его ладонь. Прикосновение обожгло и заставило сдавить ее руку с такой силой, что она побледнела. Рывком поднял со шкур и повел за собой.

Вышли из шатра, и он остановился, глядя ей в глаза. На то, как снег скользит по шелковым скулам, цепляется за длинные ресницы, путается в серебряных волосах. Тоска сжала сердце в тиски. Все могло быть иначе для них. После переворота Аш больше не был обязан подчиняться законам Мендемая, он мог писать эти законы сам. И всё, чего он хотел в те дни, когда его тело было похоже на кровавое месиво, это сделать ее своей по-настоящему. Поднять, возвысить до себя. Дать детям свое имя. Навсегда стереть из ее прошлого клеймо рабыни.

Он любил её. Единственное живое существо, которое он когда-либо любил за всю свою вечность. Знал, что это недостойно демона, знал, что это и есть признак его нечистой крови и не готов был от неё отказаться. А сейчас смотрел и понимал, что ошибся. Жестоко, мать её, неисправимо. Впереди только смерть. Это и было их будущее. Он будет убивать ее морально и физически, а сам превратится в живого мертвеца.

Провел ладонью по измазанной щеке, смывая кровь и грязь, пока её кожа не порозовела от холода, а губы не дрогнули в недоумении. Снова повел за собой, распахнул полог, пропуская впереди себя, задернул и остановился, напротив.

Хотел что-то сказать и не смог. Потому что в голубых омутах дрожало его отражение. На самом дне, расплываясь то ли в слезах, то ли в растаявшем снеге.

Разорвал платье на две части, и оно соскользнуло к ее ногам грязным мешком.

Под уродливым коконом пряталось стройное тело, которое он жаждал с такой силой, что казалось сдохнет от этого невыносимого голода. Молча поднял за талию, заставляя обвить себя ногами, впиваясь во влажные пряди на затылке и сатанея от запрокинутой головы и изогнутой тонкой шеи по которой прошелся жадно приоткрытым ртом, застонал, когда почувствовал ее пальцы в своих волосах.

Лихорадочно потянул тесемки штанов и опустил ее на себя, на вздыбленный, ноющий от боли возбуждения, член. Глаза в глаза с первым толчком во влажную глубину и ревом облегчения, вместе с нарастающим безумием. Набросился на сочные губы, зарычал, почувствовав вкус её дыхания и поцелуй превратился в жесткий акт голодного секса. Брать её рот так же осатанело, как и врезаться в ее тело, впиваясь в волосы, прижимая к себе до хруста в костях. Вот оно безумие и истинное наслаждение. Настоящее. Без примеси фальши, похоть вместе с дикой любовью-ненавистью, которая оголяет каждую эмоцию до крови, до агонии. От боли, тоски и отчаяния до примитивного желания затрахать до смерти, до срыва горла и слёз. Выбить, выдрать из нее другие прикосновения. Мять и рвать на части. Ласкать, кусать, терзать опухшие губы, воспаленные соски, красную от бешеного трения, плоть, чтобы снова врываться до упора и поплывшего взгляда, разрывая тишину собственным голодным рыком.

Они не сказали друг другу ни слова, он целовал каждый сантиметр нежной кожи, а потом с таким же упоением оставлял на ней кровавые полосы от когтей. Под ее стоны, крики, слезы боли и наслаждения. Он уже знал, что прощается с ней и чем дольше смотрел ей в глаза, тем больше понимал, что это конец. Он проиграл самому себе. Потому что игра фальшивая, грязная и убогая. Аш осознал это сейчас, когда не мог остановиться в неконтролируемой жажде обладать ею, дышать ее дыханием, пожирать её боль и одновременно жаждать её смерти. Ненависть убивает не Шели, а его самого.

Опрокинул на шкуры, накрывая собой, снова и снова, не давая передышки и в тоже время не отпуская контроль…Как когда-то. Чтобы дольше быть в ней, чтобы наслаждаться извивающимся потным телом, влагой и соками, жалобными стонами и судорогами экстаза. Слизывать их, ощущать пальцами, губами, языком. Изливаясь адскими, бесконечными оргазмами и продолжая терзать. То останавливаясь, то опять набрасываясь, словно взбесившееся животное, управляя, как тряпичной куклой. Доводя до потери сознания ласками и возвращая в реальность треском рвущейся под когтями плоти и под ее вопли боли, которая отрезвляя её, опьяняла его самого.

Пока наконец-то не положил её на шкуры дрожащую и обессиленную, покрытую его метками и укусами. Лег рядом, закинув руки за голову, глядя на точенную спину с полосами от его когтей. Молчит, слегка подрагивая, а ему невыносимо хочется привлечь ее к себе на грудь и гладить кончиками пальцев серебристые пряди, слыша, как восстанавливается ритм сердцебиения, как выравнивается дыхание. Стиснул челюсти и сжал руку, которую невольно протянул, чтобы коснуться плеча Шели, в кулак

На губах остался привкус ее крови, слез и оргазмов. Горечью и терпким осадком собственного поражения. Понимал, что нужно вышвырнуть обратно к наложницам и не мог. Последние часы перед рассветом. Он хотел провести их с ней. Её участь предрешена в любом случае. Если он погибнет на поле боя, то она от руки охранника, который отрубит ей голову, как только горн Эльфов завоет о победе. А если они победят, то он сделает это лично.

Внезапно полог шатра распахнулся и без предупреждения появился Тиберий. Бледный, с расширенными глазами и дрожащими руками.

— Твою мать! Ты что себе позволяешь?! — Аш быстро накинул на Шели покрывало и резко поднялся на шкурах.

— Гонец из Огнемая, — выдохнул Тиб, — На них напали Эльфы. Город сожжен дотла. Половина жителей мертвы, остальных взяли в плен.