Глава 25

Корвин смотрел мне в глаза, потом опустил взгляд ниже, увидел, во что я одета, и черные брови взлетели вверх.

— Это что? — отчеканил он.

Я вздрогнула и запахнула полупрозрачные полы накидки, как будто от этого мое обнаженное тело под тканью, мои синяки и ссадины станут менее заметны.

— Это — месть моей бывшей служанки, — резко ответила я, чувствуя себя голой и беззащитной.

Кто тут буквально мгновение назад думал очаровать мужской взгляд женскими прелестями? Ненадолго же меня хватило.

— Не знаю, за что она мне мстит, видимо, за то, что я родилась принцессой. Впрочем, ты ее понимаешь, Корвин. Ты тоже не жалуешь принцесс.

Я больше не собиралась притворяться. Вот такая я, какая есть: острая на язык и непокорная. Чего мне бояться, если завтра меня все равно казнят на площади перед людьми.

Я сердито огляделась в поисках изодранной портьеры — моего импровизированного пледа: я скинула ее, когда бросилась к окну. Портьера валялась у кресла, я подняла ее, отряхнула и завернулась от шеи до пят. Вот, так гораздо лучше. Теперь я тоже в броне, Корвин.

— Могу я попросить тебя об одолжении? — спросила я.

Он чуть наклонил голову, мол, говори.

— Не уверена, что палач хорошо наточит свой топор. Знаешь, бывали случаи, когда голову удавалось отрубить не с первого раза. Не хочется оказаться на месте тех несчастных, хотя, уверена, народ такая казнь развлечет. Так вот… Сделай это сам, Корвин. Жек недолго мучился, раз — и готово. Я тоже так хочу!

Я задрала подбородок и уставилась в черные глазищи, смотревшие на меня с прищуром.

— Пытаешься забраться ко мне в голову? Думаешь, снова манипулирую тобой. Честно, я так устала от этого всего. Хоть на том свете отдохну!

— Кто бы тебе дал, — глухо сказал он.

— В смысле?..

Вопрос повис в воздухе. Корвин с остервенением захлопнул окно, будто оно перед ним в чем-то провинилось, и молча ушел, пока я таращилась ему вслед.

Вернулся через несколько минут с подносом, на котором стоял чайник, исходящий паром. Чайник из тонкого фарфора с золотыми узорами. Когда-то в нем подавали горячий напиток отцу… У чайника оказался скол на носике, а крышки и вовсе не было. Еще на подносе стояла фарфоровая чашка из другого набора, и жестяная походная кружка, наверное, самого Корвина Райдера. Тут же, без всякой тарелки, лежали кое-как порезанные куски хлеба с ветчиной.

Я проводила взглядом Корвина, прошедшего мимо меня к столику у холодного камина. Жрать собирается, сволочь. Потянула носом. Ветчина пахла умопомрачительно вкусно, особенно после бессонной ночи, долгой дороги и потраченной нервной энергии.

Корвин бросил короткий взгляд из-за плеча, кивнул, подзывая меня.

— Ешь.

Разлил дымящийся чай по чашкам. Взял свою и уселся на деревянный армейский ящик, выглядящий чужеродным элементом в королевских покоях, пусть и разгромленных. Не похоже было, что генерал привыкает к красивой жизни, скорее наоборот, он бесился от вынужденного комфорта.

— О, как мило, последняя трапеза приговоренного, — промурлыкала я.

Меня неудержимо несло, но пока выдержка Корвина его не подвела. Он молча указал на кривые ломти хлеба и ветчины. Есть ли смысл упираться и отказываться от еды? Никакого! Казнят меня в любом случае — на голодный желудок или на сытый.

Я с трудом подвинула тяжелое кресло к столу, Корвин наблюдал, как я с ним сражаюсь.

— Не проще было бы сделать наоборот? — холодно поинтересовался он.

Тьфу, пропасть.

— Не проще! — отрезала я и вцепилась зубами в ломоть, как дикий зверь.

Ситуация, в которой мы оба оказались, была до абсурда нелепой, если подумать. Уголок моих губ непроизвольно дрогнул в улыбке.

— Есть повод для веселья? — сухо уточнил Корвин, очевидно, решая, не тронулась ли я рассудком.

— О, их тысяча! — беззаботно откликнулась я с набитым ртом. — Мои руки и ноги не связаны. Я помылась. Мне тепло. Я ем! Вот оно, счастье! А у тебя как дела, мой генерал? Уже все провинции перешли на сторону новой власти или кто-то еще сопротивляется?

Единственным ответом Корвина стал его острый взгляд. Интересно, если я сейчас спляшу вприсядку, удастся ли мне вызвать улыбку на этом застывшем лице? Или Корвин вообще разучился улыбаться?

О Творец, как же хорошо, что не нужно больше притворяться — ни служаночкой Мелли, ни студенткой Арин Торн, а можно быть собой — принцессой-колючкой Рин!

— Для Жатвы уже все готово? — продолжала болтать я. — Впрочем, отец всегда ответственно подходил к развлечениям, так что генералу Дирку и иже с ним особо не пришлось стараться. М-м-м, я бы назвала ее Жатва Отребий, как тебе? Ну, ты понимаешь, в противоположность Королевской Жатве.

Я наклонилась вперед и заговорщически прошептала:

— Ты пойдешь любоваться? Даже немного жаль, что меня там не будет, ух, я бы постаралась тебя не разочаровать, генерал!

Я широко улыбнулась, глядя на закаменевшее, но все еще невероятно красивое лицо Корвина. Получится ли сорвать с него эту маску? Так хочется… Хоть одну живую реакцию! Пусть наорет на меня, но не сидит как истукан.

Сейчас он сорвется!

— Сколько ты сегодня спала? — вместо ожидаемого возмущения спросил Корвин.

Проклятие, портит мне все веселье!

— Сон! — фыркнула я. — Кому он нужен! Сон для слабаков!

— Понятно, — глухо произнес мой…

Кто мой? Тюремщик? Обличитель? Причина моей будущей бесславной смерти? Подсознание нашептывало совсем другое слово, но кто бы стал слушать дурацкое подсознание!

— Чего тебе понятно?

Само собой, вопрос остался без ответа, кто бы сомневался? Корвин несколькими глотками допил чай, отставил кружку, встал и откинул крышку своего армейского сундука. Он выкинул из него на пол тяжелый бушлат, какую-то металлическую коробку, а следом достал круглую жестянку.

Наступил мой черед подозрительно щуриться. Корвин отвинтил крышку, и воздух наполнился ароматами горьких трав и чем-то специфическим, лечебным. Корвин продемонстрировал мне содержимое: сероватую мазь, отливающую перламутром, что явно намекало на то, что в состав добавили и магические ингредиенты.

— Это заживляющий бальзам, — объяснил он мне, как дитю малому. — Я оставлю тебе его, нанесешь на синяки, ссадины и порезы. Потом ложись спать.

— Вот это мы добряки! — ахнула я и залилась дурным смехом — что же, следует признать, бессонная ночь на пользу рассудку не пошла. — А вот не буду. Зачем? И на казнь пойду в этой прозрачной одежде, спасибо Лиззи! Пусть все видят, как новая власть обращается с девушками!

— Ты не девушка. Ты — наследница престола, Рианна.

— А, точно? — Я наивно поморгала. — Я и забыла!

Корвин застыл с открытой баночкой в руках, прожигая меня взглядом. Но новая Рин, бесшабашная и бесстрашная, Рин, которой больше нечего было терять, ответила ему беззаботной улыбкой. Я выпростала из складок ткани руку, мимолетно удивилась тому, какая она бледная, тонкая и как отчетливо виднеются на белой коже багровые синяки. Корвин, конечно, тоже увидел, нахмурился.

— Тебе надо, ты и мажь.

— Ненормальная девчонка, — прошипел мой бравый генерал.

Однако в голову мне жестянкой не запустил, наоборот, зачерпнул двумя пальцами мазь, сел на подлокотник кресла, взял протянутую руку за запястье.

От осторожного прикосновения пальцев все маленькие волоски на теле встали дыбом. Давно забытое чувство всколыхнулось в душе. Проклятие — проклятие! Зачем на меня так действует его присутствие!

Не я ли сама, и часа не прошло, тряслась от ужаса, что Корвин дотронется до меня? Я и сейчас тряслась. Но вовсе не от ужаса.

Там, где на кожу ложился тонкий слой снадобья, боль переставала пульсировать, синяки светлели на глазах. Я вытащила вторую руку. Портьера сползла с плеч. Я откинулась на спинку кресла, раскрывая шею и ключицы, и не сомневалась, что прозрачная ткань сорочки мало что прятала от взгляда. Я старалась не смотреть на Корвина, а он старался не смотреть на участки кожи, непокрытые синяками. Я почти засыпала, блуждала где-то на грани. Усталость брала свое.

Корвин провел указательным пальцем по синяку на ключице, и мои глаза сами собой распахнулись, как бывает, должно быть, от удара молнии. Его лицо так близко, как когда-то… Когда он целовал Мелли, когда он любил ее всем сердцем.

Не знаю, что со мной приключилось и как так вышло, что руки сами собой обхватили Корвина за шею, а губы потянулись к губам. О, этот аромат опасности, костра и похода…

Я все равно завтра умру, какая разница, как я проведу последнюю ночь?

Неотвратимость смерти, оказывается, дарит невероятную свободу.

Сейчас, вот сейчас он оттолкнет меня. Миг, другой… Корвин не отвечал на поцелуй, но и не отстранялся. Он вцепился в спинку кресла над моей головой, стиснул ее так, что каркас заскрипел, а сам коротко застонал. Прикусил мою приоткрытую губу. Нежно. Сладко. Провел языком по гладкой внутренней стороне.

Оттолкнулся изо всех сил, чуть не опрокинул меня вместе с креслом. Распрямился. Он смотрел на меня горящими глазами, стиснув кулаки, да так, что костяшки побелели. А я… Старалась дышать, а воздуха все равно не хватало. Я распласталась на кресле, лишь едва прикрытая одеждой. Ее и одеждой-то не назвать.

— Борешься с собой? — прошептала я с вызовом.

Когда Корвин велел привести меня в свои покои, он явно не подразумевал подобного завершения беседы.

— Боишься? Мой поцелуй тебя не отравит!

По лицу Корвина пробежала тень, сквозь непроницаемую маску прорвались человеческие чувства: замешательство, страстное желание, мучительная борьба. Он хотел меня. И куда сильнее, чем прежде, когда я была скромной служаночкой Мелли. Ту и тронуть страшно, ведь она такая хрупкая и нежная.

То ли дело бесячая принцесса Рианна, которую хочется придушить. Или поцеловать.

— Я не тот человек, которого ты знала, — протолкнул Корвин свозь стиснутые губы. — Ты зря надеешься.

— Я ни на что не надеюсь…

— Я обожгу тебя. Уничтожу. Ты играешь с огнем, Рин.

— Люблю огонь.

Я медленно поднялась с кресла. Встала на цыпочки, подняла лицо и потянулась к губам Корвина. Замерла в волоске от них, меня овевало горячее дыхание.

— Остановись, Рин, — прорычал он.

Или его внутренний хищник, что вот-вот вырвется на свободу.

Он держал себя в руках из последних сил. «Остановись!» — кричал его взгляд, как на том злополучном приеме, когда я спасла его и погубила себя.

Уж если играть с огнем, то до конца!

— На колени, — властно приказала я.

Корвин зарычал, вцепился мне в плечи и накрыл жарким, требовательным поцелуем мой жаждущий рот.