Глава 16. Мэри

Домой я не поехала.

Сначала решила, когда увидела Лукьяна с пивом, что смоюсь на такси, но напилась так, что с трудом добралась до кровати.

Оставаться ночевать у матери — особая форма мазохизма, к которой я не была готова. Достаточно того, что почти ежедневно приходила помогать по хозяйству. Однако к ночи я была в откровенные сопли, пришлось.

В полузабытьи завела будильник, почти мгновенно вырубилась, а когда среди ночи проснулась по нужде, заснуть не смогла.

В голове крутились мысли нонстопом, бились подстреленной птицей. Эмоции метались, как бешеная карусель. Сердце колотилось так, что пришлось измерять давление материнским тонометром.

— Спать ложись! — крикнула она из своей комнаты, глядя на мои мытарства. — Наматылялась по жизни, так хоть людям дай поспать.

Наматылялась…

Мать никогда не поддерживала меня, может и не любила, трудно сказать. Не ласковая она у меня, не добрая. Ваньке перепадало что-то, мне — ничего, кроме обязанностей по дому.

Мне в голову не приходило роптать, воспринимала, как должное, тем более, был папка. Он-то меня любил и баловал. На танцы отвёл, костюмы покупал, разрешил поступить на хореографа, несмотря на запрет матери, та считала, что лучшая профессия для женщины — бухгалтер.

Я потому, увидев кордебалет, который устроила свекруха перед нашей свадьбой с Давидом, всё равно замуж пошла.

Не пошла, побежала!

Недовольство какой-то посторонней тётки казалось куда меньшим злом, чем родной матери, тем более, жили мы отдельно от свекрови.

Ну, рычала Гаяне, скалилась золовка, закатывали глаза многочисленные тётушки, дядьки смотрели на меня, как на последнюю блядь, которую лично драли в сауне всем кублом, но это же сущая ерунда по сравнению с перспективой вернуться домой и выслушивать материнское: «А я тебе говорила!»

До родов я сопротивлялась напору Погосянов, огрызалась в ответ, жаловалась Давиду. Правда всегда оказывалась виновата, но ведь говорила, голос подавала, потявкивала что-то…

Основной, непрекращающийся ужас начался после родов.

Рожать я должна была в Краснодаре. Давид оплатил родовспоможение, пребывание в отдельной палате, собирался присутствовать на родах, чем страшно гордился. Экий подвиг планировал совершить. Куда там Юрию Гагарину!

Свекровь с золовкой, тётушки хватались за сердце. В один голос вопили, что я испорчу мальчику нервную систему, нанесу психике невыносимую травму, в результате которой он помрёт.

И грех этот будет на моей совести. Дрянь я такая, пиявка ненасытная!

На самом деле мне было безразлично присутствие Давида. Главное — поступить по-своему. Я болталась в эйфории от того, что муж пошёл против всех, поставил меня выше мнения семьи, традиций, обычаев, женился вопреки всех и вся и даже собирался пройти через партнёрские роды.

Я настолько гордилась этим фактом, что не замечала бесконечных придирок Давида, которые росли в геометрической прогрессии в течение всей беременности.

Я ничего не успевала по дому, всё делала неправильно, готовила отвратительно, убиралась и того хуже, выглядела и вовсе как бомжиха. Отныне я должна была носить платья и золото, не позорить Погосянов своим видом. Внешне я тоже перестала нравиться мужу, видите ли, стала толстой, потеряла грацию, отекла.

Во время беременности, как посмела!

Родить платно не удалось. Незадолго до родов мы поехали в одну из станиц в относительной близости от Краснодара. Женился один из многочисленной родни Погосянов.

Армянская свадьба — это всегда грандиозное событие на сотни присутствующих, с десятками родственников, приехавших издалека. Повод для встречи двою-трою-пяти-и-прочих-юродных, которые порой видели друг друга впервые.

Банкет планировался в ресторане, но это не значило, что не нужно готовить дома. Толпа родственников торчала в доме жениха — к ним мы приехали. Женщины не выходили из кухни, готовя, готовя и готовя. Естественно, я тоже крутилась без остановки.

Гаяне не могла упасть в грязь лицом, демонстрируя, что её невестка лентяйка. Мало ей позора, что русская… это можно пережить, случались в их прекрасном сообществе мезальянсы, но сидеть, когда все пашут — нет, нет и нет.

Позорище!

К вечеру я валилась с ног, но продолжала суетиться, стараясь угодить, не опозориться. Время от времени Гаяне оттаскивала меня в сторону, отчитывала за оплошности. Давид косился, закатывал глаза, давая понять, что мама права, я безрукая, нужно говорить спасибо за науку и помалкивать.

Всю ночь тянул живот, а утром внезапно начались роды, чего я не поняла.

Продолжила одевать Давида, гладила его рубашку, укладывала волосы, проверяла ногти на чистоту, будет что-то не так — позор мне, как жене, и Гаяне, как свекрови.

Меня скрутило окончательно перед выходом. Золовка орала, что я специально, чтобы обратить на себя внимание. Как же, сутки Давидик не дует мне в жопу, а общается со своими родственниками, как и должен!

Давид растерянно моргал и невразумительно мычал, глядя, как я корчусь. Ему явно было не по себе, единственное, чего он хотел — смыться.

Со мной осталась свекровь, Давид отправился в ЗАГС, свадьба троюродного брата, которого он видел второй раз в жизни, оказалась важнее рождения собственного ребёнка.

Приехавшая скорая сказала, что в Краснодар меня не повезут даже платно, просто не довезут. Раньше надо было думать, не ждать до последнего. В десяти километрах от станицы районный роддом, туда успеют.

Рожала я больше суток, которые превратились в ад, показавшийся мне длиною в бесконечность. Сутки непрекращающейся боли, которая буквально разрывала каждую клетку тела, мозга, души. Я орала так, что в итоге охрипла, ревела настолько много, что слёзы высохли, и всё, что получала в ответ: «Терпим, мамочка».

В какой-то момент потеряла сознание, просто отъехала в прекрасное безвременье, где не было разрывающей боли, пришла же в себя в реанимационной палате уже без живота.

Мне сделали кесарево сечение, из-за осложнений пришлось удалить матку, а моего сына экстренно отправили в Краснодар.

Тогда-то и начался мой путь в никуда… в ту точку, в которой я оказалась.

Боже, я даже ничего не поняла, когда мне казённым голосом произнесли название операции… какой-то каркающий, ничего не значащий звук.

Через полторы недели меня выписали, и единственное, что я помнила из того времени — детские больницы и молитвы за жизнь моего мальчика.

Женщине не нужно объяснять, что чувствует другая женщина, когда её ребёнок лежит в реанимации, утыканный аппаратами, без надежды на долгую и здоровую жизнь.

И как бы я ни относилась впоследствии к Давиду, я не перестану его благодарить и ставить свечи в церкви. Если бы не его деньги, которые он носил и носил, платил и платил, возил и возил нас из одной клиники в другую, из одного реабилитационного центра в другой, Левон остался бы инвалидом.

Врачи говорили — чудо, что он не погиб внутриутробно, продержался до кесарева…

О том, что у меня нет матки, я узнала почти через год. Понимаю, что это звучит как бред, ведь я ходила к врачу после выписки из роддома, где изуродовали меня и моего сына, посещала чуть позже, только непонятные слова отлетали от меня, как от стенки горох, не задерживаясь и на секунду в сознании.

Состояние Левона — вот что заботило меня.

Я пошла к врачу, узнать, когда у меня начнётся менструация. Грудью я не кормила, но дисциплинированно сцеживалась, передавала молоко сыночку, поэтому первое время отсутствие месячных казалось нормальным, но прошёл год…

Какой же безграмотной я была, кошмар!

В школе нас не учили сексуальной грамоте, не рассказывали про собственное тело, дома не разговаривали на эту тему. Информация бралась из воздуха, иногда из интернета, если приходило в голову интересоваться.

— Какие месячные? — уставилась на меня врачиха необъятных размеров, глядя как на сумасшедшую. — Всё, забудь! Тебе удалили матку, не будет у тебя месячных.

— Как удалили? — свет померк у меня перед глазами.

Я хотела ещё детей, не сразу, когда поставлю Левона на ноги, но хотела абсолютно точно. И Давид хотел, постоянно говорил об этом. Пока он согласился, что необходимо сосредоточиться на здоровье сына, но позже непременно.

— Так, удалили! Вот же, выписка, всё написано!

— И что теперь?..

— Ничего, живи, как жила.

Живи, как жила…

Разве можно жить, как раньше, когда ты заходишь в кабинет врача полноценной женщиной, пусть уставшей, измотанной, потолстевшей, подурневшей, а выходишь… недоженщиной выходишь!

Обрубком каким-то, которого лишили главного для женщины — возможности родить ребёнка.

Первое, с кем я поделилась своим отчаянием, была почему-то свекровь.

Попросту не могла молчать, меня распирало от отчаяния такой силы, что казалось — взорвусь и разлечусь на микрочастицы.

Могла бы — шагнула из окна, но я не могла, у меня был Левон.

— О-о-о-о, — схватилась за голову Гаяне. — Ой, ой, бедная ты, бедная… Я тебе так скажу, дорогая моя, как женщина женщине, не говори пока Давидику ничего, потом подумаем вместе, как ему рассказать… дай бог, он сам не понял ещё.

— Как он поймёт? — выдохнула я хрипло, давясь слезами.

— Как, как, по этому месту, — показала рукой вниз моего живота. — Что думаешь, там всё как раньше останется? Нет. У тебя теперь там широко будет, с каждым годом шире и шире, опущение начнётся, недержание мочи, как у бабушки старой. Ты теперь, считай, и есть старуха, раз женское у тебя вырезали… Не веришь? Почитай про климакс. По тебе уже видно, потолстела как, постарела…

— Неужели ничего невозможно сделать?

— От старости нет лекарств, дорогая моя. Тебе не о себе надо думать, а как мужа удержать. Сын у вас есть, слава богу… ради ребёнка не переметнётся к другой, раз женился против воли семьи, значит любит, вот и ты прояви свою любовь. Не спорь, не перечь, угождай во всём, подлаживайся. Не только в быту, но и в супружеских ваших делах. Поняла меня? Во всём подлаживайся! — приказала строго.

С тех пор я подлаживалась.

Не только под Давида, под всю его семью.

Нужно кому-то помочь с готовкой на семейное торжество — Мария в первых рядах.

Бабушку отвезти в санаторий, побыть с ней месяц — Мария готова.

Троюродной тётке менять подгузники и таскать лежачую в ванную — Мария тут как тут.

Сидеть с чьими-то детьми — вот она я.

Конечно, вскоре Давид узнал о моём недостатке. Закатил скандал, что позволила такое с собой сотворить, не подумала ни о себе, ни о ребёнке, оставив его без братьев и сестёр, не о нём. Он теперь должен недобабу ебать? Мало того — жирной стала, как свинья, ещё и лохань распустила до состояния ведра.

О, как я старалась подлаживаться, как стремилась угодить. Уверена, не один раб в истории человечества не подлизывал с таким усердием.

Я освоила все блюда свекрови, сотни других, научилась готовить так, что самой богоподобной Гаяне пришлось признать моё первенство. Держала дом в идеальной чистоте, операционные всего мира могли позавидовать, настолько всё скрипело и сверкало.

А уж как угождала мужу в постели. Помнится, часами пихала себе в горло банан, чтобы научиться сдерживать рвотный позыв, как только видела его искривлённый член. Про остальное вспоминать не хотелось, настолько противно.

И всё равно я оставалась недоженщиной с необъятной вагиной, расхлябанной до отвращения.

Упражнения для укрепления тазового дна мне снились, с таким усердием я занималась. Спорт стал неотъемлемой частью моей жизни. Я не вылезала из фитнес-центров и косметологов в погоне за молодостью, которая ускользала от меня со скоростью света, о чём мне постоянно напоминали Погосяны якобы сочувствующими взглядами и замечаниями.

Сегодня я как-то особо сильно отекла.

Заметно поплыл овал лица. Опустились веки.

Пошли морщины.

Я боролась с собственной старостью, как Дон Кихот с ветряными мельницами.

Единственное, с чем я не могла справиться — лишний вес. Сейчас я понимаю, дело в бесконечных перекусах, которыми я заедала стресс, но тогда… тогда я твёрдо знала — это старость.

Вот такая, с отвисшим животом, который не собирался уходить, а только рос от месяца к месяцу. Чудовищным лишним весом. Неизбежными проблемами с тазовым дном.

В отчаянии я направилась к врачу с требованием выписать мне гормоны.

— У вас всё в порядке с гормонами, — ответил врач, вызвав у меня желание расцарапать ему лицо.

У меня нет матки, секс мне противен, я жирная, как самовар!

— Вам удалили матку, для молодой женщины это огромный удар, потеря, которую тяжело перенести, но матка — мышечный орган для вынашивания ребёнка, не более. Гормоны синтезируются в яичниках и небольшое количество в коре надпочечников, с ними у вас полный порядок, как и с шейкой матки. Поверьте, у вас всё хорошо. Возможно, со временем понадобится поддержка, нужно пристально следить за своим здоровьем, в некотором роде это даже благо — так проще не пропустить какую-нибудь бяку… но на данный момент вы здоровая женщина. Пересмотрите пищевые привычки, наладьте режим, сходите к диетологу, поработайте с личным тренером.

Пока я сидела, оглушённая тем, что услышала, врач внимательно изучал мою медицинскую карту и вдруг выдал:

— Знаете, если откровенно, никак не могу понять, зачем вам удалили матку… показания для кесарева сечения были, судя по тому, что я вижу, практически сразу по поступлению в родильное отделение, но удалять матку?.. Вы не хотите разобраться в этом вопросе и наказать виновных?

Разбирательство длилось не один год.

Я прошла девять кругов ада не по одному разу. В процессе судебного дела выяснилось, что заведующая роддомом родственница Погосянов, и именно она, лично, принимала у меня роды, чего не делала много лет.

Именно она лишила меня матки, по ошибке ли или сознательно, так и осталось невыясненным. Однако, я бы не слишком удивилась, узнай, что стерва пошла на поводу у богоподобной Гаяне, дабы наказать зарвавшуюся девку, покусившуюся на её прекрасного мальчика.

Судя по сумме, которую мне отвесили за потерю матки — действие было намеренное, и Погосяны, во главе со свекровушкой, были в доле. Адвокаты в один голос сказали, что добиться большего наказания вряд ли получится, заведующую отстранят от работы — это максимум, который светит, так что деньги лучше взять.

Да, это не баснословные миллионы, но это лучше, чем вообще никакой компенсации… а раз так, я решила взять деньги.

К тому времени я похудела, сделала абдоминопластику, убрав обвисшую кожу на животе и жуткий диастаз, подтянула грудь, потому вкладывать в себя было незачем. Вставлять импланты или делать подтяжку лица я не собиралась, пока, во всяком случае.

Папа как в воду глядел, заставил меня купить квартиру. Вся эта история подкосила его здоровье. Он так сильно переживал за меня, так отчаянно помогал и боролся за правду, что сердце не выдержало, почти сразу после покупки он ушёл тихо, во сне.

Остатки денег я потратила на похороны папочки…

Так я и жила, в привычке подстраиваться под Погосянов, служа им, как верная псина, растоптав своё «я» до состояния грязной лужи под их ногами, пока не появилась Гаруник и не вытолкала меня с насиженного места.

Наверное, я должна быть ей благодарной, но я не была.

Я лишилась уровня жизни, к которому привыкла, главное, этого лишился Левон, как и лишился отца, драгоценной бабушки Гаяне и благосклонности всех Погосянов. Откуда ему было знать, что не только его мать паршивая овца в стаде, но и он сам.

Что будет дальше, представить страшно. От одной мысли подкатывала тошнота похлеще, чем от вида члена Давида, никакие упражнения с бананом не помогут.

Почему мне в голову не приходило, что Лео может быть не от Давида?

Ни единой мысли, никаких сомнений. От того, что Погосян засрал мне голову разговорами о своих супер-генах, живущих в его супер-яйцах или потому, что сын родился чернявый? Семёнов был бледным блондином с полупрозрачными голубыми глазами, а Лукьян вообще рыжий, если я в принципе вспоминала о нём.

Среди ночи я вышла на улицу, не было сил крутиться в душном доме.

Несколько лет назад я установила в доме матери два кондиционера, но она не включала их. Экономила средства, доказывая, что простывает от них. Одно время я переводила ей деньги, пока не поняла, что она всё отдаёт Ваньке.

Окунулась в относительную прохладу, подняла голову вверх, уставилась на низкое звёздное небо.

Красота-то какая, мамочки!

Пахнет оглушительно. Скошенной травой, спелой вишней, ночными фиалками, розами, флоксами.

Тишина, спокойствие, вот бы такое состояние и в мою измаянную душу…

Прислушалась к неясному шуму, почти сразу зашуршали шины у нашего забора из профнастила. Улыбнулась, понятно всё, какая-то парочка заехала в поисках уединения. Наш Грушевый переулок заканчивался тупиком, двумя стоящими домами, похожими друг на друга — Андреевых и Зервасов, — следующий дом наш.

Местная молодёжь иногда заруливала сюда, когда не хватало терпения ехать на речку или к лесополосе.

Через несколько минут я услышала странный треск, увидела отблески огня, полыхнувшего над забором.

Пожар?

Метнулась домой, схватила ключи от калитки, рванула на улицу, на секунду запутавшись с замком. Руки тряслись от волнения, сердце билось испуганной птицей, горло сдавливало страхом и паникой.

Выскочила на улицу, замерла в ужасе, не веря своим глазам.

Пылала моя машина!