Глава 17. Лукьян

Лукьян проснулся от непривычного шума на улице.

Максимум, который случался в Грушевом ночами — перебранка дворняжек и далёкие сигналы автомобилей, изредка доносившиеся от дороги.

Быстро спустился вниз, на ходу натягивая футболку, на кухне схватил бутылку лимонада — сушняк жуткий, — выскочил на улицу.

— Что там? — спросил мать, которая быстро шла от калитки к крыльцу.

— Пожар у Заводовских.

Больших объяснений ждать не стал. Побежал на улицу, охватил взглядом представшую картину.

Полыхающая божья коровка Мэри, стоявшая почти вплотную к забору, чтобы оставить проезд, покорёженный от жара профнастил, языки пламени, подбирающиеся к свисающим со стороны участка Заводовских фруктовым деревьям.

Какой-то умник из соглядатаев волок садовый шланг, из которого лилась вода.

— Стой! — заорал Лукьян.

Твою мать, кто так тушит технику, горючие материалы! Бензин смешивается с водой, всплывает на поверхность и растекается, продолжая гореть.

Не тут-то было, второй мужик подлетел к тому, что пёр шланг, и направил струю прямо на машину.

— Воду убрали, живо! — подлетел Лукьян к горе-пожарным.

Ударил по рукам, оттолкнул извивающийся шланг подальше, чтобы вода лилась куда угодно, но не в сторону огня.

Развернулся на месте, рванул в гараж за порошковым огнетушителем. На днях только проверил сроки и пломбу — род деятельности приучил к уважению техники безопасности.

Вернулся к столбу огня, который мало того, что стал выше, успел-таки охватить деревья, в том числе полусухое, у окон дома, и понёсся вдоль переулка по засохшей траве.

Споро потушил машину, вернее то, что от неё осталось, прибил траву, полыхающую растёкшимся рядом с очагом возгорания бензином. На деревья огнетушителя не хватило.

Подъехала пожарная машина, бравые ребята отогнали зевак, быстро справились с задачей. Дом пострадать не успел, в одном месте прокоптился кирпич. Забор, рядом с которым чернел скелет божьей коровки, деформировало, несколько фруктовых деревьев почернели, сарай со стороны двора наполовину выгорел.

Люди начали расходиться, тихо переговариваясь, сочувствуя или обвиняя владелицу автомобиля — ясно, ездила на неисправной машине. Бабьё! Оставила на улице, едва весь переулок не пострадал.

Погорели бы всем скопом, кто бы компенсировал потери? Пушкин?

На улице осталась Мэри. Она стояла у забора, обхватив себя руками, глядя пустыми глазами на то, что пару часов назад было машиной.

Желваки напряжены, плечи скрючены, волосы всклокочены, лежат на плечах взлохмаченными патлами, шлёпки на босу ногу, шёлковая майка, мятые пижамные шорты.

Ведьма…

Перепуганная, несчастная ведьмочка…

— Эй, ты чего? — Лукьян подошёл к Мэри, обхватил двумя руками, позволил уткнуться лицом в свою грудь, начал чуть раскачиваться, словно ребёнка убаюкивал, проводя ладонью по женской спине. — Это всего лишь машина.

— Всего лишь? — всхлипнула Мэри. — Всего лишь машина? — она выбралась из объятий, уставилась на Лукьяна, как на сумасшедшего. — А как мне жить без этой «всего лишь машины»? Ка-а-а-ак? Когда выступления в станицах или хуторах, в соседний городах, когда в один день нужно показать два-три объекта, успеть в салон, на репетицию, вечером отработать на свадьбе? Это не «всего лишь машина», это мой кусок хлеба, кусок хлеба моего ребёнка! Понимаешь ты или нет?

— Мам… — услышал Лукьян за спиной, посмотрел краем глаза. Рядом стоял заспанный Лео, с ним Сашка — такой же взъерошенный, с глазами по пятаку. Оба непонимающе оглядывали следы происшествия. — Мама!

Мэри не слышала никого и ничего вокруг. Впала в истерику, бесконечно повторяя, что жизни ей без машины нет. Она ничего не успеет, всё провалит, в итоге пойдёт по миру сама и её ребёнок. Завтра же и умрут от голода, потому что с утра показ, вечером юбилей в соседнем городе. Ей на такси ехать? Отдать всё, что заработает?

А жить на что? На что? Что? Что?!

— Мам, не плачь, я заработаю на машину, правда! — подлетел Лео, обнял Мэри, та почти скрылась за ним. — На оптовике пацаны ящики с овощами разгружают, фуры с арбузами, там хорошо платят. Меня возьмут, я вон какой крупный!

— Мы вместе заработаем, тёть Маш, — поддакнул Саша — горячая душа, вечно в поисках справедливости. — У меня деньги есть, дарили на день рождения, и с призового фонда осталось, мы кубок зимой выиграли.

— Я могу свою коллекцию Лего продать, — выдохнул Лео.

На что Мэри разрыдалась пуще прежнего, лепеча сквозь потоки слёз что-то совершенно невразумительное, нечленораздельное.

— Давай маму в дом отведём, — обратился Лукьян к Лео. — Есть у бабушки какое-нибудь успокоительное?

— Наверное… — нахмурился Лео, повернул Мэри в сторону калитки, повёл в дом.

Лукьян и Саша пошли следом. Да, ситуация…

В доме всё было точно так же, как помнил Лукьян с детства, если и случились перестановки, то незначительные. Мебель точно с тех времён осталась.

Отец Мэри был мужиком честным, простым работягой, тянул семью, как мог. Мать, когда была работа — работала, но больше по хозяйству хлопотала, оно всегда отличалось масштабами. Жили добротно, сытно, но обходились без дизайнерских изысков.

— На какие деньги забор-то ставить? — причитала тётя Женя, кружа по гостиной, вокруг стола, на котором россыпью валялись лекарства и тонометр. — И слива погорела, хорошая слива, вишня… сараюшко схватился, хорошо, пожарники вовремя приехали, а то бы на дом перекинулось. С моей пенсии по нынешним деньгам заборы не наставишь!

— Бабуль… — начал было Лео.

— Ох ты, господи! Счастье, что ты у соседей был! Полыхнуло как раз у окна твоей комнаты, если бы чуть сильнее, мог дом загореться, и ты вместе с ним.

— Не загорелся же, — бодро вставил Саша. — Вы не переживайте, мы откроем сбор в интернете, соберём вам на забор!

— Интернеты эти ваши, — всплеснула руками тётя Женя. — Лукьян, ванная там, — показала рукой в нужную сторону. — Отведи Машу, пусть хоть умоется.

Лукьян умывал всхлипывающую Мэри, отмывал гарь с лица и рук. Стащил грязную майку, она обхватила руками живот, дёрнулась.

— Болит чего? — спросил Лукьян, сведя брови.

С этой ненормальной станется полезть тушить голыми руками. Вдруг ожог.

— Отвали! — было ему ответом.

— Да мать твою, а! Показывай, что тут, — развёл её руки в сторону.

Мэри, конечно, сопротивлялась, только что того сопротивления. У цыплёнка и то больше силёнок будет, чем у эмоционально вымотанной женщины, весом меньше приличного барана.

Уставился на старые шрамы поперёк и вдоль низа живота, скорей всего после шлифовки, но всё равно заметные, особенно тот, что вертикальный, почти до пупка — там как секирой наотмашь рубанули.

Хм, не замечал раньше. Мэри перед сексом всегда выключала свет, что нервировало, Лукьяну хотелось видеть ведьму, когда насаживал на себя, но спорить — не спорил. Мало ли какие тараканы в голове у женщины.

— Чего уставился?! — заорала Мэри. — Шва от кесарева никогда не видел?

— У меня только от аппендицита есть, во, — спустил он шорты, оголяя живот до лобка. — Смотри, как исполосовали, — произнёс с гордостью. — На озере Лама прихватило, пока доставили в больничку, перитонит начался. Здесь, гляди, какая красота, — спустил штаны, демонстрируя изогнутый, широкий шрам вдоль бедра, заканчивающийся выше коленного сустава. — Домкрат сорвался, нога под переднюю стойку Тойоты влетела, полгода в аппарате Илизарова. А от кесарева не видел, — уверенно заявил. — Шов, как шов.

Оглянулся в поисках одежды, снял с себя футболку, надел на Мэри, не выходить же ей топлес, когда в доме два пацана.

— Пойдём, — показал взглядом на дверь.

— Подожди, — Мэри села на боковину ванной. — Сказать кое-что хочу, чтобы Лео не слышал. Думаю, это Давид машину поджёг. Я как раз на улицу вышла подышать, кто-то от забора нашего отъехал, и сразу загорелось…

— Ты видела его машину?

— Нет, но кто ещё? Или он, или по его наводке! Лачетти — единственное, что мне удалось отсудить при разводе. Давид и не возражал, сказал, понимает, что без машины мне как без рук будет, работа и Лео… а сейчас, вышло, что Лео не его, вот он и…

— Разберёмся, — кивнул Лукьян.

Камеры есть у Зервасов, Андреевых, наверняка ещё у кого-то из соседей. Дома в Грушевом в основном не бедные, живут не последние люди. Видеофиксация простреливает весь переулок, у кого-нибудь обязательно захватила место пожара.

Утра ждать не стали. Лукьян зашёл в приложение, глянул у себя.

Видно подъезжающую машину, точно не Мерседес, видно, как отъезжает, больше ничего — угол обзора неудачный, направленный на происходящее вдоль дома Андреевых, соседский захватывает совсем немного, чирком.

Пошли к Зервасам, по окнам было видно — не спят все, кроме детей. Глава семейства с приложениями возиться не стал — вот ещё, мозги себе пудрить на старости лет, — включил компьютер.

На мониторе возник Грушевый, ещё целая божья коровка, сверкающие в темноте глаза кошки, прыгнувшей на крышу, а после на забор, чтобы перемахнуть дальше.

Рядом пискнула Мэри, впившись взглядом в ещё живую любимицу. Лукьян прижал к боку сжавшуюся в комочек ведьмочку.

Купим мы тебе машину, лучше прежней, захочешь, тоже красную. Только реветь не надо из-за куска железа, лучше в церковь сходить, поблагодарить бога, что на дом не перекинулся огонь, что сына в доме не было…

Подъехал автомобиль, остановился, сработал датчик движения на уличном фонаре, чётко осветив модель и номер. С водительского места выбралась женщина с заметным животом — беременная. Осмотрелась с опаской, оглядела забор Заводовских, внимательно посмотрела вперёд, видимо в поисках камер, которые из-за густой растительности в глаза не бросались.

Вернулась к своей машине, вытащила пакет, достала оттуда бутылку, подошла к божьей коровке, облила её от капота до багажника, постояла несколько секунд, будто сомневалась, брызнула остатки жидкости на забор, засунула бутылку обратно в пакет, суетливо свернула трясущимися руками и чиркнула зажигалкой, кинув на красный бок.

Мэри тихонечко заныла, глядя на экран. Дёрнулась, будто могла спасти своё сокровище.

Та, что устроила поджог, замерла, глядя, как неспешно разрастается пламя.

В это время из машины, на которой приехала беременная, выскочила грузная женщина в возрасте, ловко для своего телосложения рванула к стоящей. С силой толкнула в сторону автомобиля, вместе они поспешили в машину, суетливо забрались внутрь и рванули прочь.

— Ты знаешь, кто это? — Лукьян посмотрел на замершую Мэри, не отводящую глаза от монитора, где уже показалась она сама, выскочив из калитки в том самом виде, в котором он её обнаружил.

— Это бабуля Гаяне и новая жена папы… — прошептал Лео, которого, вообще-то, в кабинете Зерваса быть не должно было, только кто подросткам указ? — Я звоню папе! — закричал он, хватая телефон. — Это какая-то ошибка или шутка. Бабуля просто хотела пошутить с тобой, мама.

— Очень жаль, сынок, это не похоже на шутку, это статья уголовного кодекса, — резко ответил Александр Зервас — обладатель крутого нрава. — Отцу звонить не нужно, а в полицию — да.

— Уже, — кивнул Лукьян.

— Но так нечестно! — закричал Лео, едва не топая ногами в отчаянии. — Нечестно, нечестно, нечестно!

— Ну, ну… — Лукьян встал, обнял Лео, прижал к себе, позволяя выпустить эмоции, которые буквально раздирали парнишку изнутри: обида, гнев, непонимание, отторжение, неприятие, желание оправдать, безусловная любовь к бабуле Гаяне, которая прямо сейчас рушилась, крошилась и осколками резала сердце, и без того уязвимое в двенадцать лет.