Глава 9. Мэри
Я смотрела, как Лукьян по-хозяйски раскладывает продукты в моём холодильнике, и боролась с желанием со всего размаха опустить ему на голову электрический чайник.
С кипятком, да.
Что о себе возомнил нахал? Ходит, как у себя дома, командует мною, как женой.
Берега не видит? Так я обрисую.
— Спасибо, что подвёз, хоть я и не просила. Свободен! — громко объявила я.
— Хотела в ресторане остаться? — криво ухмыльнувшись, ответил Лукьян.
Я утвердительно кивнула, естественно хотела, ему-то какая разница, чего я хотела, а что нет.
Когда мужчины стали интересоваться желаниями женщин? Я что-то пропустила?
— Не переживай, я запросто заменю пяток армян, — фыркнул он, глядя на меня в упор.
— Пиздеть не мешки ворочать, — засмеялась в ответ.
— Зачем ругаешься, как сапожник, ты же девочка, — сияя широченной улыбкой, такой, что можно выставлять в качестве рекламы зубной пасты, заявил Лукьян.
Улыбается он, посмотрите на этого безмятежного медведя. Так бы и подрихтовала ему личико, чтобы смыть невозмутимость!
— Конечно. Работать на трёх работах можно. Тащить всё на себе: сына, быт, финансы — можно, а матом ругаться с хуя ли нельзя? Я, видите ли, девочка! Должна выглядеть, как бестелесная принчипесса, испражняться бабочками, изъясняться стихами серебряного века. Задрала двойная мораль от вас, мужиков!
— Ну вот, — удовлетворительно пробурчал Лукьян, закрывая морозильную камеру. — Теперь не пропадёте.
— Спасибо, благодетель! — встала я со стула, издевательски отвесила земной поклон.
Покачнулась, в голове нещадно зашумело. Похоже, с алкоголем действительно перебрала… Обычно я не пью, тем более, посреди недели.
Сегодня поняла: или нахреначусь, или поеду в Краснодар, расцарапаю морду Давиду, его бриллиантовой Гаруник и драгоценной мамаше.
Левон всегда возвращался из Краснодара на взводе, заряженный негативом по самую макушку. Не от отца, тот его лишь забирал и отвозил обратно. Остальное время Левон гостил у моей бывшей свекровушки и золовушки — змеиной головушки.
Свекровь не уставала науськивать Левона против меня. Заламывала руки, изображая вселенскую скорбь. Стонала, как ей жаль, что папа был вынужден развестись со мной, теперь её любимый внук страдает.
И всё из-за меня — бестолковой, безмозглой, ненормальной.
На несколько недель после визита сына словно подменяли. Он начинал предъявлять претензии, скандалил, дулся по пустякам, искал причины для конфликтов. Отказывался есть то, что я готовлю.
У бабушки Гаяне в миллион раз вкуснее.
Брезгливо кривился, когда заходил в нашу с ним квартиру, будто видел в первый раз.
У бабушки Гаяне красивее, чище, богаче.
Фыркал на мои замечания, отказывался помогать даже в малом, раскидывал вещи, мусорил. Вставал из-за стола, демонстративно оставив грязную посуду, заявляя, что мыть обязана я.
Бабушка Гаяне говорила, что женщина должна подлаживаться под мужчину. А он мужчина, видите ли.
И развелись мы с его отцом, потому что я недостаточно подлаживалась.
Что за слово-то такое — «подлаживаться»?
Так бы и затолкала обратно в глотку свекрови каждый из звуков этого злосчастного «падла'жывац: с: а»!
Мало я подстраивалась под Давида и всю его семейку, мало угождала, недостаточно лизала жопу всем и каждому, лишь бы сохранить этот чёртов брак, в котором ежедневно подыхала.
Нужно было подлаживаться!
Они ждали, что я лягу в дверях, чтобы каждый вытирал ноги и харкал сверху, дабы указать моё место в их благочестивом семействе.
Через время Левона отпускало. Он снова становился добрым, ласковым мальчиком, немного капризным, шипастым, как все подростки, но адекватным человеком, а не взбешённым дикобразом с ядовитым иглами.
В этот раз они превзошли себя, переплюнули с разгромным счётом. Решили проверить отцовство Давида. Не нагуляла ли невестка-шлюха Левона, не повесила ли на святого Давидика дитя греха?
В глазах Левона, для которого отец — непререкаемый авторитет, а бабушка Гаяне — святейшая из женщин, у Погосянов имелась причина так поступить.
И причина эта во мне!
Фактически они заявили моему сыну, что его мать — блядь. И он этому поверил, если не поверил, то засомневался. Ведь не бывает дыма без огня, на пустом месте папа и бабуля не поступили бы так.
Разговаривать с Левоном было бесполезно. Он вернулся заведённым Погосянами до состояния ядерного заряда.
Оставалось ждать, когда немного остынет, сможет смотреть на ситуации более-менее трезво, насколько это в принципе возможно.
А когда Давид получит результаты ДНК-теста, засунуть ему в рот каждый клочок бумаги, на котором тот будет напечатан.
Запихать, выбивая зубы по одному!
Всем известно, если бы не беременность, мы бы не поженились. Как только этому уроду в голову пришла мысль проверить нашего сына?.. Свекровь — и та за все годы моей каторги в их семье не додумалась до такого.
Нет сомнений, Гаруник надоумила.
Неймётся стерве!
Всё, победила, молодец!
Уводила мужика из семьи, уводила и, наконец, увела. Выставила жену из квартиры, добилась с помощью папочки-адвоката минимальных алиментов, забрала всё, что только могла забрать, включая коллекцию конструкторов ребёнка — немалых денег стоит, да — и всё мало!
Могла бы, внутренние органы у меня вытащила и продала на чёрном рынке.
Доказать решила, что сын Давида не от Давида. А от кого, блядь, хочется мне спросить! От духа святого?
Так не покусится святой дух на такое непотребство, как я. Сгорит в гиене огненной от стыда.
Как не взбеситься, не напиться посреди недели? Кому-то помогают медитации, аффирмации, посылы во вселенную. Мне — нет.
Эх, уехать бы на край света, подальше от всех Погосянов. Куда-нибудь, где ночь Полярная или навигация два месяца в году, или только белые медведи живут, или песок, да тушканчики скачут.
Главное, чтобы ни одна харя святого семейства не смогла меня найти.
Уехать я не могла, денег не было, а напиться запросто. Я и напилась.
Жаль, наглая рыжая морда помешала, ещё и раскомандовалась на моей кухне.
— Вот, — объявил Лукьян, не обращая внимания на мечущиеся из моих глаз молнии, ставя на стол апельсиновый сок и бутылку дорогой водки. — Как видишь, учёл. Закуска подходящая, — продолжил невозмутимо накрывать стол. — Сырная тарелка, фрукты, если вдруг захочешь побыть девочкой. Сало домашнее, мясо вяленое, огурчики солёные, помидорчики бочковые, капустка квашеная, стейки говяжьи, пожарю сам.
— Ага. И стейки, и меня, — фыркнула я. — Справки от врача принёс, жарельщик?
— Естественно, даже распечатал, чтобы всё по-взрослому, — с этими словами Лукьян вытащил из кармана джинсов сложенные в несколько раз листы. — Ознакомься. Чист, как слеза младенца, но, чтобы тебе было спокойней, вот, — демонстративно положил упаковку презервативов на стол.
— То есть, без поебаться ты отсюда не свалишь? — уставилась я на рыжего нахала.
Хорош, чертяка, как бы я ни фыркала внутри себя. Статный мужик, привлекательный. Рыжие волосы вьются, лёгкий загар, веснушки не яркие. На руках проступают, на лице нет почти.
Выводит?
Обидно стало за себя, караул…
Давид отбил всякое желание иметь отношения с мужским полом. Разок потрахаться не хочу, что там, я забыла, что такое мастурбация — пропала потребность за годы брака.
Живая, не старая, красивая женщина, а при мысли о сексе холодок пробегал по спине…
— Хочешь, я ноги сломаю твоему бывшему? — вдруг совершенно серьёзно произнёс Лукьян. — Ты ведь из-за него сейчас похожа на килограмм тротила? Успокойся, — потянул он меня за запястье, обхватив мягкой, тёплой рукой. — Не будем мы заниматься любовью, если не захочешь, — у меня глаз дёрнулся от словосочетания «заниматься любовью» из его рта. — Забирайся в объятия, отважная, пришло время быть домашней, взъерошенной. * Это стихи, только не помню чьи… Пей, — поднёс к моему рту коктейль Отвёртку, который успел сделать, пока я устраивалась на его коленях, как на троне. — Ты вроде планировала напиться. Пей.
Посмотрела на Лукьяна. Он деловито наполнил себе стопочку, взял кусочек сала, откусил, посмотрел на меня выжидательно. Я подняла свою Отвёртку, захватила колбасу, выпила залпом, закусила.
Лукьян последовал моему примеру.
Отлично.
Не чокаясь.
Помянули мой давно сдохший брак.
— Что случилось-то? — Лукьян посмотрел на меня. — Так любила мужа, что отпустить ситуацию не можешь?
— Да прям! — засмеялась я совершенно искренне.
Когда-то, может быть, я и любила Давида, но это было настолько давно, что вспомнить невозможно. Скорее времена Царя Гороха в голове всплывут, чем годы, когда мне не хотелось плеваться ядом от одного имени бывшего… жаль, менее обидно и горько от моей нелюбви не становилось.
И стыдно за себя перед собой же. Как можно было так с собой поступать?..
Ещё и тест этот! А-а-а-а-а!
— Другую нашёл?
— Нашёл, — кивнула я. — Сначала других, оптом и в розницу, а потом другую, с пиздой поперёк.
— Много других было?
— На Красной площади парадом пройти хватит, — горько усмехнулась я.
Не сами измены меня задевали, верность мужа после всего дерьма, которое приходилось хлебать у Погосянов — последнее, что волновало. Наоборот, когда муж проводил с кем-то время, он не доставал меня — и это было благом.
Чувство собственной неполноценности, наполняющее меня с каждой новой бабой, угнетало. Придавливало к земле многотонной плитой, равняя с землёй мою самооценку.
— И терпела? Зачем? — посмотрел на меня Лукьян.
Странно как-то посмотрел, то ли вопросительно, то ли удивлённо, а то и осуждающе.
— А тебя зачем жена терпела?! — сразу же вспылила я.
Моралист нашёлся!
— Да я…
— Ой, бля, мне-то не рассказывай, что ты всего разочек на полшишечки! Я здесь не жила и то наслышана о твоих похождениях. Ленок сегодня едва из трусов не выскочила, когда тебя увидела. Год мне мозги канифолила, какой у неё мужик был, ерунда, что только с Татьяны слез. Вряд ли ты в своём Норильске, выходя из дома, писю на полочке в прихожей оставлял, так же ебался, как конь, а жена терпела.
— Не оставлял, — усмехнулся Лукьян. — Кто кого терпел, вопрос дискутируемый, конечно, только ни фига неинтересный. По мне всё просто: нравится человек, весь, куском, со всей его придурью — живёшь с ним, нет — не живёшь.
— Выходит, жена тебе нравилась, — налила себе чистой водки, не дожидаясь Лукьяна.
— Иначе бы не жил, — повёл могучим плечом, отвечая.
Стало неприятно от того, что этому мужику — сильному, какому-то по-детски доброму, нравилась дрянь, которая от родного ребёнка отказалась.
С одной стороны блядство мужа. С другой свинство жены.
Что хуже? Для меня ответ однозначный — свинство.
И противно стало, что ему какая-то баба нравилась. Жена или нет — неважно. Нравилась же. Кольнуло нечто похожее на ревность, а ведь я миллион лет не испытывала подобного.
— Пей, — напомнил он.
Налил себе, взял огурец, поднёс к носу, понюхал, громко вдыхая. В этот раз мы чокнулись. Лукьян быстро отправил в рот огурец. Мне, после того, как я глотнула водку, сунул ядрёную капустку прямо рукой, вынудив облизать его пальцы.
В следующую секунду мои губы накрыли властные, одновременно мягкие губы, в голове вспыхнули тысячи фейерверков.
Твою мать, ой-ой-а-а-а, как же давно я не целовалась!
Какой это, оказывается, кайф!
_____________________
* Стихи В. Понкина.