ГЛАВА 9. Недооценка чувств как недооценка противника – верный шаг к поражению
Утро следующего дня Стеван Шешель встречал на привычном месте, в рабочем кабинете. Следователь нередко задерживался допоздна и ночевал здесь, на диване, ленясь ехать домой среди ночи, поэтому тут имелоcь всё необходимое. Впрочем, сейчас на месте его удержали другие соображения, работы оказалось не так уж много, и утро выдалось спокойным, так что следователь позволил себе никуда не спешить. Он принял душ в душевой на первом этаже, побрился и надел свежую рубашку, потом плотно позавтракал в неизменном кафе напротив, которое давно уже облюбовали сотрудники СК и где некоторых из них, включая Шешеля, отлично знали в лицо.
После такого размеренного и приятного утра Шешель почувствовал себя гораздо лучше. Да, настроение по-прежнему оставалось паршивым, но Стеван, по крайней мере, перестал дёргаться и злиться на себя и окружающий мир. Он сформулировал проблемы, установил их причины и морально настроился их изживать – вполне неплохие входные данные, как считал сам следователь.
Сидящая в изоляторе женщина по–прежнему пыталась занять его мысли и вызывала противоречивые порывы, но справляться с этим всем на ясную голову оказалось гораздо легче, оcобенно если занять эту самую голову чем-то полезным. То есть, конечно, работой.
Телефон всю ночь и утро смирно помалкивал, но это было предсказуемо: сегодня дежурил не Шешель, поэтому по срочным вопросам, если такие возникли в нерабочее время, дёргали кого-то другого. С его собственными делами за ночь, конечно, тоже ничего не прояснилось, поэтому после непривычно спокойного завтрака Стеван занялся не менее спокойной работой: оформлением и приведением в порядок документов. Составил письменный отчёт по командировке в регидон, решил десяток мелких, но очень важных бюрократических вопросов, навёл порядок на столе и сдал несколько залежавшихся с прошлых дел папок в архив.
Где-то между всеми этими событиями принял сообщение из воздушного порта о том, что в город прибыл Хован Живко, но на планах на день всё это никак не сказалось.
Потом – неслыханная радость! – он сумел так же своевременно, по–человечески пообедать, и только после этого отправился в контору нотариуса, где в два часа дня планировалось оглашение завещания. Очень редко в практике господина Сыщика выдавались такие размеренные тихие дни, ощущение было странным и почти пугающим.
В солидном кабинете солидного нотариуса, а контора была старой и с отличной репутацией, собралось, кроме самого хозяина и приведённого туда долгом службы Шешеля, пять человек. Три портрета были следователю знакомы, включая основного подозреваемого: родственники покойного.
Пара дальних родственников выглядела сдержанно-спокойными. Печаль они скорее изображали, чем действительно испытывали. А вот Хован Живко казался исключительно мрачным и совсем не тянул на счастливого наследника большого состояния. Надо сказать, выглядел он паршиво: запавшие глаза в обрамлении тёмных кругов, вертикальная складка на лбу, скорбно опущенные уголки губ – мало общего с тем словесным портретом, который нарисовала Цветана. То есть Чарген. Приукрашивать родственника Ралевича у неё не было никакого резона, значит, Живко изменился за последние дни совершенно самостоятельно. Кажется, он был пьян или мучился тяжёлым похмельем, наверное, всю дорогу на дирижабле пил не просыхая. Неужели так подавлен смертью родственника?
Ещё двоих присутствующих, пожилого мужчину и тучную женщину с одышкой, Стеван не знал. Последняя, кажется, плакала вполне искренне.
– Ну вот, все в сборе, не будем затягивать, - заговорил нотариус. – Тем более завещание очень краткое и никаких особых условий не содержит.
По итогу оглашения кормилице, женщине с одышкой, и бессменному управляющему загородным поместьем, незнакомому пожилому мужчине, отходила приличная сумма денег содержания и некий «Зелёный дом» соответственно. Вдове кузена предназначался чайный сервиз, какая-то картина и альбом с фотографиями, а двоюродному дядьке – пара серебряных подсвечников и бочонок брадицы. Кажется, в последнем заключалась какая-то им двоим понятная издёвка, потому что мужчина скривился и тихо ругнулся себе под нос, но терять лицо и спорить, к счастью, не стал, чем Шешеля приятно удивил. Тому нередко доводилось присутствовать при вот таких оглашениях, и наследники регулярно устраивали грандиозные свары. Порой их приходилось разнимать именно следователю, а иной раз и вызывать стражу в помощь.
Всё остальное движимое и недвижимое имущество, ценные бумаги и обязательства по ним, а также прочая, прочая и прочая отходило Ховану Живко. Тот, услышав заключение, расхохотался, но совсем не радостно – зло, нервно.
– Что-то не так, господин Живко? - осведомился нотариус. – Вас что-то не устраивает?
– Да нет, всё прекрасно, - осклабился тот. - Жалею вот… дядю. Он сдох, а мне теперь разгребать.
– Желаете отказаться от наследства? – вопросительно вскинул брови хозяин кабинета.
– Нет, отчего же? Приятные мелочи, зачем отказываться…
– Про эти приятные мелочи есть дополнение у меня, - вставил Шешель. - Вот, ознакомьтесь, судебное постановление. На движимое и недвижимое имущество господина Ралевича до окончания следствия наложен арест, так что, боюсь, наследникам придётся немного повременить со вступлением в наследство. Но если по приговору имущество не будет изъято в пользу Ольбада, вы, конечно...
На этом меcте его прервал Живко новым приступом того же жутковато-истерического смеха.
– Ну, дядюшка, ну, сволочь!
– Но позвольте, какой арест? Ведь его убили! – растерялась родственница.
– Тут преступник несколько поторопился. Павле Ралевич подозревался в государственной измене.
Женщины ахнули, даже нотариус заметно растерялся – в подобном он своего клиента явно не подозревал. Только Хован как-то странно хрюкнул от смеха, а Шешель продолжил:
– Вас, господин Живко, я прошу проехать со мной для дачи показаний.
– Поехали, гулять так гулять! – сквозь истерику вновь хрюкнул тот и явно с трудом поднялcя.
И Стеван порадовался, что не решил прогуляться пешком, всё же тут было недалеко, а взял машину с водителем, предполагая по результатам оглашения завещания арест-другой. Вряд ли Живко дошёл бы куда-то в своём нынешнем состоянии. Вблизи от него действительно сильно несло перегаром, но, кажется, Хован был достаточно в себе, чтобы отвечать на вопросы.
Истерический смех душил его до машины, а когда мужчины сели, новоиспечённый наследник мрачно нахохлился в углу дивана, невидящим взглядом сверля проплывающие мимо дома.
Дорога много времени не заняла, подготовка необходимого для разговора – тем более. Допросных в здании комитета хватало, отловить машинистку для записи дело пары минут, и хотя отвлечённая от собственных дел женщина метала взглядом молнии, но без возражений заняла место в углу у штатной машинки и затрещала ею, заправляя бумагу.
– Приступим, – дождавшись кивка готовой к бою машинистки, заговорил Стеван.
Какое-то время заняли общие, нужные для протокола вопросы – отсылка к делу, фамилия следователя, имя, род занятий свидетеля… Обвинения ему выдвигать Шешель не спешил: в конце концов, против Живко никаких улик, только теоретичеcкая возможность и видимый мотив.
– Какие отношения связывали вас с Ралевичем? Только рабочие или всё-таки дружеские?
– Дружеские! – Хован презрительно фыркнул. - С этим? Да он только деньги свои ценил да камушки. На кой они ему только нужны были, солить, что ли?.. Всё мало было!
– А вы на него из любви к искусству работали? - усмехнулся Стеван.
– Да вы не путайте, – отмахнулся Живко. – Без денег дерьмово, это верно. Но вот вам, вам зачем нужны деньги?
– Предположим, на жизнь.
– Ну да. Ну конкретно? Ну пожрать, так чтобы вкусно и что хочется. Ну одеться хорошо, чтобы удобно, и красиво, и задница не чесалась. Ну жильё. Ну чтобы хорошее, просторное. Ну бабы, да, удовольствие дорогое – цацки им, шмотки, цветы там с ресторанами. Ну путешествия, мир посмотреть, вроде интерес. Ну кто-то играет, там азарт. Кто-то марки собирает, состояния спускает. Там болезнь, но там хоть понятно, куда.
– А Ралевич?
– А пёс его знает. Он деньги не тратил. Ну то есть тратил, конечно, жить хотел хорошо. Но всё время хотел больше. Он… Ну не знаю, деньги коллекционировал, что ли? Он их набирал ради цифры. Видит большую цифру в банковской выписке, смотришь на него – ну кончит же сейчас от счастья, простите, барышня. И большие деньги он тратил только с одной целью: сделать еще больше. И больше, и больше… И жадён был как не знаю кто. Если видел возможность хоть медяху где выкроить – опять счастье.
– То есть выходит, наследство он оставил вам приличное?
– Да-а, наследство! – истерично хохотнул Живко. - Слушайте, а давайте вы его всё себе возьмёте, а? Только вы мне охрану хорошую дайте. И увезите куда подальше, чтоб ни одна собака не нашла, а?
– Кого вы так боитесь? - вопросительно вскинул брови Шешель.
– Этих, – он мотнул головой. - С которыми Павле в Норке связался. В Норке-то они в Норке, а только и здесь не без рук и ушей. Они ж с меня шкуру спустят, если я им деньги не отдам…
– Так. Давайте-ка немного назад. Во что такое влез Ралевич и что он кому должен? Вы же сейчас не только про кражу артефакта?
– А-а… – протянул Хован. Помялся, помолчал, а потом вдруг опять хохотнул и махнул рукой: – А и верно, да пёс с ними! Всё одно не жить, а так вы, может, хоть кого поймаете…
И Живко принялся за рассказ, на удивление обстоятельный для нынешнего его состояния.
До определённой поры прижимистость Ралевича приносила пользу не только ему, но и вcей «Северной короне»: он изыскивал очень удачные, разумные способы сэкономить. Находил малоизвестных, но старательных поставщиков, придумывал интересные торговые схемы – без криминала, но более выгодные.
А потом на представительство в Норке вышли местные воротилы. Конкретно – Смид, который занимался там камнями, в том числе крадеными. Никаких угроз и попыток вытеснить ольбадцев со своего рынка, наоборот, клан предложил выгодное дело. И купил ралевича с его жадностью с потрохами: за чистые по бумагам камни по дешёвке тот уцепился клещом.
Дальше – больше. Дошло до любимого дела всех трансокеанских компаний, контрабанды. Камни стали ещё дешевле, денег стало еще больше. К безобидным в общем-то камням потихоньку добавились вещицы посложнее и посерьёзней – украшения, после и вовсе артефакты.
А потом на него вышел Рофель. И Рофель хотел щит, предлагая за него такие деньги, что Ралевич согласился не раздумывая. Его уже не остановила ни организация разбойного нападения, ни вывоз секретной разработки, который автоматически приравнивался к измене.
В итоге на обещанные Рофелем деньги он договорился о поставках со Смидом, заверив, что отдаст деньги, когда приедет. В итоге он не привёз Рофелю щит, хотя взял немалый задаток, не отдал остальные деньги второму клану, которому передал тот самый задаток и получил заказанный товар.
А потом умер. И Живко, как единственный его посредник, которого прекрасно знали оба клана, оказался в глубокой заднице.
Шешель даже искренне ему посочувствовал. Конечно, парень и сам виноват, потому что работать на увлёкшегося уголовщиной дядю его никто не заставлял, но всё-таки огрёб он гораздо сильнее, чем заслуживал. Нетрудно было понять его нервное состояние и попытку забыться в бутылке.
Правда, из числа подозреваемых его пришлось официально вычеркнуть: при таких вводных и таких последствиях он никак не мог грохнуть дядю ради наследства. Вот после того, как тот расплатился бы с обоими кланами – другое дело, но не сейчас. И уж тем более не оставил бы щит молодой вдове: Живко прекрасно знал, как выглядит артефакт, и знал, что тот находится на руке у жены Ралевича. И даже подтвердил предположение самого Шешеля, что женился дядя в первую очередь для того, чтобы можно было вывезти артефакт, не привлекая к нему внимания.
– А откуда вообще Рофель узнал про щит?
– Не знаю. Что, неужели не нашли утечку? - удивлённо вскинул брови Живко. - Правда не знаю, он на Павле сам вышел. Мне кажется, понял, что тот из-за денег удавит родную мать, да ещё артефактор, да ещё мотается туда-сюда – хороший кандидат. А откуда узнал – не говорил.
– Как думаете, кто мог убить Ралевича? - задал Стеван закономерный вопрос.
– Да пёс знает, - передёрнул плечами Хован. - Но я бы с ним потолковал, да, с-с… – он не удержался от пары грязных ругательств и извиняться на этот раз не стал. - Может, и правда девка эта?
– Зачем ей это? - искренне полюбопытствовал Шешель. Вдруг услышит что-то новое?
Живко рассеянно пожал плечами.
– Может, он её с мужиком застукал? Девка уж больно хороша, не верю я, что она за Павле по большой любви вышла. Ну разве что по любви к деньгам, - он неприятно хихикнул.
– А Ралевич верил?
– Да пёс знает! Но вообще, знаете, он мог, - кивнул Живко. – С самомнением у него порядок был, да. Что его не поймают – верил совершенно точно, считал себя самым умным. А девка так об его… самолюбие тёрлась, что мог и поверить. Молодец. Вроде дура дурой, но так-то выходит – и не совсем. Но вообще, знаете, навряд ли она бы прям в первый день любовника притащила, это надо совсем уж конченой дурой быть. Да и откуда он там мог взяться? Павле же до последнего держал время перелёта в тайне, перестраховывался. Любил приговаривать, что осторожного боги берегут.
– У него были враги?
– Ну друзей точно не было, – усмехнулся Хован. – Но так-то он не брезговал по головам идти, так что его, надо думать, многие ненавидели. Ну на людей ему вообще плевать было, это точно. Могли и конкуренты, могли партнёры, могли какие-нибудь обиженные работники. Только как они его там поймать успели, сразу после прилёта?
– Кто вообще был в курсе, что он полетит в Норк?
– Я был, тамошние головы, конечно, тоже. Но мне Павле телеграмму отбил перед отъездом, я там всех предупредил. А здеcь… Да пёс знает! Может, секретарь его в конторе что знает? Дядя ему вообще крепко доверял.
– А насчёт его махинаций? Вы вот в курсе, а остальные партнёры?
– Не знаю, я с ними не работал, - отмахнулся Живко. – То ли знали, то ли нет – без понятия. Павле плакался, что там никто, кроме него, работать не хочет, но он и приврать мог. Закупками точно он занимался, а насколько остальные в дела лезли – я без понятия.
– Спасибо. Вы очень помогли следствию, – задумчиво кивнул Шешель.
– Эй, погодите! А что с охраной-то? – всполошился Хован. - Я без охраны не пойду!
– А давайте мы вас арестуем? – воодушевлённо предложил Стеван. - Изолятор у нас удобный, охрана надёжная. Поместим в отдельную камеру. Посидите, отдохнёте, а я пока разберусь с этим делом. Может, и вам удастся помочь, всё-таки этим заокеанским ребятам стоит напомнить, что им здесь не Норк. И мне далеко с протоколами не бегать.
– Арестовывайте, – махнул рукой Живко. - Я, может, хоть высплюсь на трезвую голову. У вас же там заключённым выпивка не полагается?
– Не полагается, - усмехнулся Шешель.
– Ну и хорошо. А вообще, знаете, если вдруг решите на меня Павле повесить – вешайте! Может, поживу подольше. Тюрьма – не тюрьма, а всё лучше, чем сидеть и трястись над бутылкой. Или хоть сдохну быстро, если меня, - он жестом очень выразительно изобразил петлю повешенного на шее.
Напоминать, что вообще-то Живко причастен к краже ценного артефакта и является соучастником в измене, Стеван не стал. Меру виновности в каждом из таких преступлений определял владыка лично, вот пусть Тихомир и решает своей монаршей волей, куда этого орла переводить из изолятора.
Пристроив фигуранта в уютную камеру, Шешель направился в контору «Северной короны», чтобы найти секретаря Ралевича. Конечно, последний умер, но вряд ли из-за этого работник прогуливает.
В здании, которое занимал ювелирный дом, царила сдержанная, обречённая паника. То есть никто не бегал с выпученными глазами и не кричал, но общее тревожное настроение буквально пропитывало воздух. Узнав, что к ним принесло следователя, сотрудники напрягались, подбирались и глядели на него с суеверным ужасом. Кажется, ждали, что он сейчас опять начнёт всё обыскивать и арестовывать списком. В сторону нужного кабинета указывали с таким видом, словно травили бедного секретаря собаками, а не травить – не могли.
К облегчению Стевана, должность помощника Ралевича занимала не томная девица в слезах, а очень выдержанный мужчина в возрасте. В отличие от большинства работников он был собран, сосредоточен и деловит. Хотя явно переживал, что будет с «Северной короной»: он, вслед за своим начальником, полагал, что держалось здесь всё на Ралевиче.
Шешель как раз беседовал с секретарём, когда кошмар остальных сотрудников всё же сбылся: прибыли коллеги Стевана из смежных подразделений, которым предстояло проводить свои проверки, по экономической и юридической части.
Увы, ничего конкретного секретарь сказать не мог. Да, билеты заказывал он. Да, Ралевич попросил не афишировать, но строжайшей секретности никто не соблюдал, секретарь заказывал билет по телефону и созванивался с транспортными кампаниями несколько раз, потому что найти приличную каюту на завтрашний рейс очень непросто, даже за большие деньги. В кабинет к начальнику постоянно кто-то заходил, в том числе во время этих разговоров, и никакого учёта посетителей секретарь не вёл.
Гожкович в тот день тоже был, он наведывался довольно часто и вообще больше времени проводил в конторе, чем остальные партнёры, особенно в последнее время. Но в какой именно момент заходил и слышал ли разговор с транспортными компаниями – этого секретарь не помнил. И не вспомнил, как Шешель ни пытался навести его на нужные мысли.
А вот собственную причастность к грязным делам Ралевича секретарь предсказуемо полностью отрицал, как и осведомлённость в них. В Регидон начальник летал довольно часто, по нескольку раз в год, но перед помощником не отчитывался. А тот и не лез, просто старался выполнять свою работу. Верить ему или нет – Стеван так и не определился и только порадовался, что ловить его на лжи предстоит другим людям. К убийству ралевича секретарь явно непричастен, про щит не знал, это уже проверили, а всё остальное Шешеля не касалось.
Так и пришлось оставить «Северную корону» на разорение коллегам, а самому вернуться в родной кабинет с единственной новостью: Гожкович теоретически мог знать, что партнёр улетает с молодой женой в Регидон.
Оформив протокол допроса и сходив с ним в изолятор к Живко, Шешель обнаружил появившийся в его отсутствие отчёт экспертов и ворох бумаги от разных транспортных компаний о перемещениях трёх известных личностей Кокетки.
Как и предполагалось, подлинным оказался только паспорт Янич, а вот второй – очень качественной подделкой. Пришлось поворошить картотеку и перебрать работающих с паспортами фальсификаторов: при всех талантах этой женщины, документы она наверняка делала не сама, слишком уж профессиональной оказалась поделка. Чувствовался большой опыт и знание предмета.
После отсева недостаточно профессиональных и до сих пор сидящих, а также более тонкой фильтрации и оценки особенностей стиля, которые у таких людей вырабатывались как у художников, осталось пять человек со всего Ольбада. Сравнительно близко находился только тот, что жил в Беряне, и еще один из соседней Мадиры, в которую Биляна Белич моталась как на работу и проводила там довольно много времени, четыре-пять месяцев в году.
То есть мать она, похоже, всё-таки навещала. Или просто жила там параллельно со столицей? Будет забавно, если там у неё отыщется семья из законного мужа и выводка детей… Впрочем, такой вариант Шешель рассматривал разве что в шутку, на мать семейства Чарген не походила совершенно.
Цветана Лилич засветилась в справках перевозчиков всего один раз, при перелёте из того городка, в котором находился пансион – отрабатывала легенду. Городок тоже, к слову, располагался в Мадире.
А вот под собственным именем Чарген Янич никуда не летала и вообще, кажется, им не пользовалась, предпочитая удобную маску мышки. Благоразумно не хотела светить настоящее лицо?
Волевым усилием в очередной раз заставив себя отложить возню с делом мошенницы, Шешель решил остаток приличного для визитов времени суток посвятить партнёрам покойного ралевича, которых имелось четверо.
Двое выглядели совершенно растерянными и деморализованными после разговора с коллегами Стевана о финансовых махинациях покойного, поэтому следователю достались тёпленькими и готовыми сотрудничать. Только рассказать они ничего не могли, потому что рассматривали «Северную корону» как место вложения средств и даже не интересовались, как продвигается работа.
Третий был откровенно зол и материл покойника такими конструкциями, что хоть записывай. Этот оказался человеком куда более внимательным и дотошным, чем двое других, о вложениях своих заботился, однако не настолько углублялся, чтобы заметить подвох. Только радовался прибыли и восхищался талантами партнёра. Недолго, правда...
Этот бы с его темпераментом, пожалуй, мог убить Ралевича, но, во-первых, был погружён в работу и его постоянно видела в столице куча людей, а если пропадал – на считаные часы, никак не успеть в Регидон. А во-вторых, это был высокий и крепкий мужчина, что совсем не вязалось со слабыми ударами ножом для писем. Да еще импульсивный и порывистый, он бы скорее ударил чем-то тяжёлым в пылу ссоры. Ножом, конечно, тоже мог, но уж точно не так.
Оставался Γожкович, который по–прежнему отдыxал в своём санатории. И тоже, что характерно, в Мадире.
К возвращению Шешеля ждала еще новость, но не очень-то приятная: обнаружился только счёт на имя Биляны Белич, и движение средств на нём вызывало скорее сочувствие, чем желание немедленно арестовать. Под этим именем женщина работала не только в библиотеке, но и в заведении со «скромным» названием «Бриллиант Беряны» – дорогой и претенциозной гостинице с одноимённым рестораном на первом этаже.
Расспросы на месте позволили сделать вывод, что Кокетка именно там выбирала себе жертвы, прислушиваясь к тому, что говорит остальная прислуга, и издалека присматриваясь к людям. Потому что работу она там делала самую простую и черновую, за которую платили медяки, совершенно не пересекаясь с постояльцами, зато среди остальных работников пользовалась симпатией и сочувствием, слыла человеком надёжным, которому можно доверить любые тайны без риска огласки.
И это уже была какая-никакая зацепка, потому что людей, ни разу не бывавших в этом заведении или посещавших его редко и ничем значимым там не отметившихся, стоило отбросить сразу. Чарген должна была присмотреться и послушать сплетни, а случайных гостей, скорее всего, не станут обсуждать.
Подтвердить это предположение оказалось не так уж сложно, хватило звонка секретарю Ралевича, который, к счастью, ещё оставался на своём рабочем месте, и прямого вопроса о «Бриллианте». Оказалось, да, покойный считал название и дороговизну места подходящим антуражем для того, чтобы приглашать туда всевозможных деловых партнёров и бронировать для них номера.
Конечно, с такой странной зацепкой довольно сложно было выбрать среди всех эпизодов подходящие, но упорство – добродетель, которой Стеван обладал в полной мере. Правда, разговоры с пострадавшими пришлось отложить на утро, а пока…
А пока стоило всё-таки собраться с силами и нервами и как следует допросить госпожу Янич. Про собственные делишки она колоться не станет, прижать её пока нечем, а вот опросить под запись про смерть Ралевича – дело нужное.
Официальный рабочий день уже кончился, и, хотя охрана в изоляторе была круглосуточной и при необходимости могла отконвоировать арестованную в допросную, Стеван решил не гонять людей по пустякам, поговорить с Янич сразу в камере. Всё равно машинистку уже точно не найдёшь, они-то как раз уходят вовремя.
Да и к лучшему, что их разговор пройдёт без свидетелей, потому что Шешель затруднялся даже предположить, куда он может вывернуть. Слишком предвзятым и непредсказуемым было его собственное отношение к этой особе, и как бы он себя ни ругал, как бы ни уговаривал, но изменить этого пока не мог. И не мог поручиться, что сумеет удержаться в разговоре с ней в профессиональных рамках. Если он в последнюю короткую встречу, просто обменявшись с Кокеткой взглядами, так взбесился, то на допросе…
В общем, лучше разговаривать наедине, безо всяких… машинисток.
Изолятор при постройке cознательно расположили на верхнем, шестом этаже здания. Подвал здесь тоже имелся, но его посчитали недостаточно надёжным. За годы существования Беряны под ней образовалось огромное количество тоннелей и переходов, от канализационных до имеющих совсем уж непонятное назначение. Их полной карты не существовало, поэтому утверждать, что под одной из камер не окажется вот такого перехода, никто не мог. Да и вообще планировщики решили, что сделать подкоп всё же проще, чем незаметно пробраться на крышу отдельно стоящего здания.
Шешель оценки этому явлению не давал, жил с тем, что давали. Только привычно ругался, когда по десять раз на дню приходилось бегать на шестой со своего второго и обратно. Оно, конечно, полезно для здоровья, но время-то идёт!
Сегодня, впрочем, спешить было некуда, поэтому Стеван немного пообщался с охраной, пока те неторопливо устанавливали его личность, проводили личный досмотр и принимали под роспись оружие, зажигалку и перочинный нож.
Стражники, конечно, не удержались от высказываний о поимке Шешелем Кокетки, потому что об этой его навязчивой идее не знали только совсем посторонние, а местные сотрудники такими точно не являлись. Стеван, конечно, позубоскалил вместе с ними, удостоверился, что Хованом Живко никто не интересовался и предупредил, чтобы за ним приглядывали получше. Узнал, что задержанная девица ведёт себя хорошо, выслушал пару анекдотов и новую байку про одного из коллег. Точнее, про сложности его семейной жизни и ревнивую жену, которая со скандалом явилась проверять, с кем дражайший супруг развлекается на рабочем месте. Развлекался он тогда с бандой грабителей, но в итоге развлёкся весь СК. В общем, обычный ниочёмный трёп, неплохо поднимающий настроение. Самое то, чтобы настроиться на предстоящий сложный разговор.
– Слушай, Шешель, я тебя давно спросить хочу, - размеренно заговорил начальник смены Тримир Бажич, похожий на старого седого волка, гремя ключами и открывая первую решётку. – Ты чего тут, живёшь, что ли? Ну все, бывает, ночами торчат, и задерживаются, но к нам вот только тебя и носит после семи.
– Так я вам вроде не мешаю картами шлёпать, – со смешком пожал плечами Стеван. - Наоборот, даже поддерживаю: шлёпаете – значит, не спите. Или как раз спать и не даю?
– Жениться тебе надо.
– Ага, и веселить вас историями о том, где и при каких обстоятельствах меня баба потеряла и с кем ругаться пришла, - насмешливо фыркнул следователь. – Иди-ка ты в задницу со своими советами, приятель.
– Ай, дурак ты! – отмахнулся тот, не обидевшиcь, громыхнул окошком камеры. – Я же добра тебе желаю. Задержанная Янич, к вам следователь, - предупредил и открыл дверь. - Я окошко открытым оставлю, ты как закончишь – крикни, услышим.
Семнадцатая считалась у местных номером люкс, их таких было три. Одноместные, а не на четыре койки, довольно просторные, с персональным туалетом, умывальником, столом и даже стулом со спинкой, выкрашенными в тёплый зелёный цвет стенами и дощатым полом. Чистоту в изоляторе вообще поддерживали старательно, но здесь было даже почти уютно.
Нынешняя обитательница камеры сидела, поджав ноги, на кровати с книгой – это не возбранялось, даже наоборот, при изоляторе имелась своя небольшая библиотечка из единственного, но плотно набитого шкафа, собранная силами едва ли не всего СК. К её пополнению даже Шешель приложил руку, сдав пару десятков задвоившихся томов.
Чарген при звуках открываемой двери положила книгу на колени и принялась нервно теребить кончик густой косы, расчёсывая волосы пальцами.
Стеван смерил узницу тяжёлым злым взглядом, нервно сжал свободную руку в кулак – до зуда в пальцах захотелось запустить их в шелковистые пряди. Чарген ответила почти таким же выражением лица – ничего хорошего она от позднего визита не ждала.
Или, скорее, от себя, потому что за почти сутки в камере так и не успела перегореть, жутко злилась на Шешеля и по-прежнему мечтала как минимум съездить ему по физиономии. После предыдущей встречи это желание слегка поутихло – она не поняла, на что Стеван так разозлился, но вид разъярённого господина Сыщика впечатлил, - но, увы, временно. За прошедшее с того момента время женщина успокоилась и вернулась к прежнему настроению.
Она села прямо, нашарив ногами мягкие туфли без задников, и вцепилась в книгу, словно пытаясь спрятаться за ней.
– Добрый вечер, - невозмутимо проговорил следователь, присаживаясь к столу, разложил линованные листы, достал ручку. - У меня несколько вопросов.
– Я уже говорила, ищи сам, - огрызнулась Чарген.
– Вопросы как к свидетелю, – всё так же спокойно продолжил Шешель. - Это ведь в твоих интересах, чтобы мы поймали убийцу ралевича и не стали спихивать его на первого удачно подвернувшегося под руку кандидата вроде молодой жены? – он насмешливо вскинул брови. – Впрочем, если не желаешь…
– Спрашивай, – поморщилась Чара. - Хотя я и так тебе всё рассказала.
– Во-первых, может, еще что всплывёт, а во-вторых, всё равно показания надо оформить официально. Жена ты, может, фальшивая, но зато свидетель настоящий.
Шпильку Чарген, стиснув зубы, пропустила мимо ушей, а дальше следователь перешёл на деловой тон и действительно начал расспрашивать её исключительно о ралевиче – с кем ссорился, с кем был дружен, что собой представлял. Втянувшись в разговор, Чара даже сумела немного расслабиться и выпустить из рук книжку, за которую неосознанно цеплялась, словно за спасательный круг.
– Значит, мужу ты не изменяла? - уже под конец уточнил Стеван.
– Нет, – со вздохом повторила она.
– Которому? - не удержался от ехидства он.
– Каждому, - тут же огрызнулась Чарген.
– А сколько их было всего?
– Даже если их было больше одного, какое отношение это имеет к смерти Ралевича? - резко возразила мошенница. - Кто-то хотел поговорить только о ней, разве нет?
– Ну а вдруг кто-то из бывших приревновал и решил отомстить? – усмехнулся Шешель.
– Я уже говорила, что больше ни одного знакомого лица там не видела, и ты это даже записал. Или ты не по делу, для себя интересуешься? Не ударил ли в грязь лицом? Ну так не волнуйся, для своего возраста ты еще ничего!
– Польщён высокой оценкой, - не вставая с места, шутовски раскланялся следователь. - Только я не понимаю, с чего ты так истеришь. Неужели всерьёз думала очаровать настолько, что я бы закрыл глаза на все твои странности?
– Очаровать кусок льда? Ну что ты, я не настолько самонадеянна! – отмахнулась она. - Просто любопытно было, азарт опять же. Не говоря уже о том, что после Ралевича любой покажется радостью, даже такая мразь, как ты.
– Тяжёлые трудовые будни шлюхи, - хмыкнул Стеван. - Я бы даже посочувствовал, честно, если бы не представлял, сколько денег ты поимела со своих клиентов. Интересно только, на что спустила? Азартные игры? Красивая жизнь? Когда только успевала…
– Пошёл вон! – Чарген взвилась с постели, стиснула кулаки. Книжка хлопнула об пол. – Ненавижу! Какая же ты сволочь!
– Протокол подпиши, благородная дева, оскорблённая в лучших чувствах, – криво ухмыльнулся Шешель, протягивая ручку.
Остатки выдержки у Чары ушли на то, чтобы не попытаться воткнуть эту самую ручку следователю в глаз или в руку. Подмахнула документ резко, даже не пытаясь читать, в одном месте порвала пером бумагу, швырнула ни в чём не повинный письменный прибор об стол – подальше от соблазна.
Искоса поглядывая на разъярённую женщину, Шешель с нарочитой неторопливостью сложил бумаги в тонкую рабочую папку. Он не дразнил её намеренно, изображая невозмутимость, а просто... любовался.
Всё же хороша, возмутительно хороша – вот именно такая, взвинченная. Глаза мечут молнии, и как же замечательно эта страсть сочетается с её собственным лицом, с горячей ромальской кровью!
Разогнав в конце концов глупые мысли, вызывавшие усталую и раздражённую досаду, он поднялся и окликнул от двери стражника.
Второй, более молодой охранник загремел замком камеры подозрительно скоро, и поглядывал на следователя странно – так, как будто хотел что-то спросить, но стеснялся. Стеван запоздало сообразил, что тут неплохая акустика, а уж при открытом окошке на посту, скорее всего, слышны все громкие звуки из камеры.
В неловкой тишине он забрал свои вещи у выразительно молчащих стражей, не зная, ругаться ему хочется или смеяться, но точно зная, что завтра по этим стенам пойдёт гулять очередной интересный слух. И даже представлять не хотелось, какими подробностями обрастёт по дороге, до того момента, как кто-то рискнёт уточнить подробности у самого следователя.