ГЛАВА 10. Даже если мужчина избегает женщин, рано или поздно его догонят

Служебная машина руля слушалась нехотя, но всё равно катилась по дороге на юго-юго-восток. Обнаружив, что билетов в нужную сторону на ближайшие рейсы нет, Шешель плюнул на воздушное сообщение и решил прокатиться так, на своих четырёх. То есть не своих, казённых; собственный автомобиль Стеван, питавший искреннюю симпатию к колёсному транспорту, всё собирался завести, но никак не мог собраться.

Каждый раз, когда приходилось садиться за руль одного из этих простых, измученных сложной жизнью, но надёжных тарантасов, Шешель обещал себе решить вопрос с личным транспортом побыстрее. И каждый раз, когда необходимость отпадала, откладывал это дело на потом. То выбрать не получалось, то времени не хватало, то вообще передумал и на кой ему эта техника – в общем, не складывалось, так что приходилось довольствоваться гаражом СК.

Все пути вели Шешеля в Мадиру, и даже не надо было придумывать себе оправданий. Помимо любимого занятия, охоты на Кокетку, этой поездки требовало и дело о смерти Ралевича: до санатория, где отдыхал Гожкович, не было возможности дозвониться по причине отсутствия там телефона. Но изучив карту, визит этот Стеван оставил напоследок.

Сначала Испас, столица Мадиры, где следовало заручиться поддержкой местной стражи и с её одобрения, поскольку не дело это – соваться на чужую территорию без предупреждения, нанести визит вежливости фальсификатору. Потом – госпожа Йована Янич, хотя Шешель и самому себе не мог внятно ответить на вопрос, а чего он вообще хочет добиться этим визитом. Утешало только одно: нужный городок лежал почти по дороге к санаторию, крюк выходил совсем небольшим.

Впрочем, Стеван и в Испаc поехал больше для галочки. На старого мошенника у него ничего не было, даже не получилось бы доказать, что именно он сделал для Чарген Янич фальшивый паспорт, так с чего бы старику делиться хоть какой-то полезной информацией, фактически, оговаривая самого себя и сдавая клиента? Нет, на него просто хотелось взглянуть поближе, а какие-никакие реальные надежды он возлагал только на местных коллег из отделения городской стражи, в ведении которого находился дом мошенника.

Мадирцы столичного гостя поначалу встретили насторожённо и почти враждебно, но когда уяснили, что именно ему надо, подобрели. Налили путешественнику крепкого кофе – по местному обычаю солёного и с перцем, но Стеван мужественно выдержал и даже почти одобрил, - угостили фруктами и конфетами и щедро поделились информацией.

Старик Марчелис, к которому Шешель приехал, по уверению стражников, уже давно отошёл от дел и после последнего срока, выйдя десять лет назад на свободу, к прежним делам не возвращался. Во всяком случае, вся местная шушера, которая знала всё обо всех, полагала, что старик в завязке и стучаться к нему с вопроcами по прежнему профилю бесполезно. Жил он одиноко, скромно, но вроде ни в чём не нуждался. Навещала его только какая-то дальняя родственница, очень милая девушка.

Стеван тут же сделал стойку и сунул бдительному стражу, видевшему гостью, паспорта Кокетки. Тот уверенно опознал Биляну, так что Шешель мысленно поставил галочку: личность фальсификатора он установил.

Вот только как бы ни радовало это открытие, ничего нового оно против Чарген Янич или самого старого мошенника опять же не давало. Что она старика навещает – так это не преступление, доказать, что именно он изготовил фальшивку и делал остальные, не получится – слишком много времени прошло с момента рождения поддельного паспорта. В лучшем случае какие-то следы найдутся на документах Цветаны, но и то вряд ли: им уже пара месяцев, и прошли они за это время немало рук, включая стражу Норка. И пройдут ещё, пока – если – прилетят сюда.

Но Шешель всё же навестил старика. Конечно, неофициально, не размахивая удостоверением. Тот принял гостя поначалу радушно, когда Стеван на пробу заговорил о документах – принялся отнекиваться и смеяться, что давно уже это дело бросил, и молодому человеку советует того же. А уж когда Шешель рискнул и помянул Чарген Янич, якобы порекомендовавшую ему приехать сюда, сразу засуетился и поспешил гостя спровадить. Дескать, не знает он такой, и вообще некогда ему, и нечего предлагать старику всякие гадости, а то он стражу позовёт. Из чего Стеван сделал вывод, что Чарген старик знал, и знал очень хорошо, и прекрасно понимал, кто именно его навещает под личиной Биляны Белич. Но пока это был лишь занятный штрих к биографии обоих, который не получилось бы внести в материалы дела даже для справки.

В общем, Испас следователь покинул с некоторым количеством информации к размышлению, но – без малейших подвижек в расследовании. А дальше он и вовсе собирался сознательно убить пару часов драгоценного времени на удовлетворение собственного праздного любопытства. Понимал, что это глупо и бесполезно, но в итоге договорился с собой и позволил себе такую маленькую слабость. Если не получается выкинуть госпожу Чарген Янич со всеми её тайнами из головы, может, удастся сделать это, ответив на мучающие его вопросы?

Маленький, очень живописный городок раcкинулся на самом побережье. Хитросплетение улиц оказалось настолько сложным и запутанным, что никакой талант к ориентированию не помог, и вскоре Шешель расписался в собственном бессилии найти нужный адрес. Поэтому, поравнявшись с неторопливо шагающей вдоль улицы немолодой мадиркой, притормозил и спросил дорогу.

Местная жительница остановилась для разговора с удовольствием, но ответить вот так с ходу не сумела. Долго морщилась, рассуждала вслух, а потом спросила, что там находится. Когда же Стеван назвал имя нужной женщины, буквально просияла.

– Так вам Йона нужна! Ой, да так бы сразу и сказали! – на ольбадском она говорила с акцентом, но довольно внятно. – Это вон там, вон, видите, зелёная крыша? То её дом.

– А вы её хорошо знаете? - полюбопытствовал заинтересованный Шешель, выбравшись из машины.

– Ой, у нас её все знают! – прохожая с большой охотой воспользовалась возможностью почесать языком. – Как праздник какой у кого – все к ней бегут, какие она торты делает – залюбуешься! И травница знатная, и вообще хозяйка такая, что к ней все за советом и помощью бегают. Одинокая вот только, без мужа тяжеловато. Хотя сейчас у ней меньшие уже подросли, так стало хорошо. Капитан тут один всё вокруг неё увивается, как на берег сходит, да всё никак не увьётся толком. А Йона смеётся только – куда ей, мол, с такой оравой еще мужика. Но думаю, зря она это, красивая пара бы вышла! Но она так-то вообще сурова к мужикам. Одно время за ней местные ухлёстывать пытались, она же видная, красавица настоящая. Но Йона вообще к вашему брату неласковая, а уж если узнавала, что женатый – так чуть что скалкой с порога не гнала! У нас её потому здешние хозяйки все уважают очень, за принципиальность. Но детишки у ней славные, это да. Ангелар – золото что за паренёк, умный такой, серьёзный, в Испасе нынче, юрист. Ещё только двадцать шесть, а уже младший партнёр, сам дела ведёт!

– А старшая дочь?

– Вы про Чару? Ой, тоже славная такая, хотя глаза чёрные, другой раз как зыркнет – ух! Аж в столицу удрала, вроде работает там. Но мать всё равно часто навещает. С мужем ей вот тоже не везёт, видать, семейное это у них… Ой, а вы ж не к Чаре случаем женихаться-то приехали? А то я тут…

– Нет, я не жених, я по делу, – поспешил заверить Стеван. - Спасибо большое, поеду.

– Ну и зря, хорошая она. Присмотрелись бы, – напутствовала добрая женщина. Шешель даже вежливо улыбнулся в ответ. Вышло больше похоже на кривой оскал, но мадирка не обратила на это внимания. И, конечно, не услышала, как мужчина угрюмо пробормотал себе под нос: «Спасибо, присмотрелся уже, хватит».

Однако стало ясно, что в оценке характера матери Чарген и условий её жизни он ошибся кардинально. Со слов мадирки портрет её рисовался более чем неожиданным, и Стеван окончательно перестал жалеть о том, что поддался любопытству и приехал сюда.

Дом у Йованы Янич оказался хорошим, крепким. Сын помогал, капитан или еще кто заплывал, но твёрдая хозяйская рука ощущалась. Правда, никакого особенного богатства и высокого достатка не чувствовалось, в ряду таких же дом выделялся разве что достойным уходом. Если Чарген отдавала деньги семье, то шли они явно не на это.

Дверь незваному гостю открыла, очевидно, сама хозяйка дома, и слова случайной прохожей заиграли для Шешеля новыми красками. Удивительно, но ничто из сказанного ею, похоже, не являлось преувеличением. За такой женщиной мужчины действительно могли волочиться почти поголовно. Она по-настоящему впечатляла, причём даже привычного к столичным видам Шешеля, что уж говорить о скромных местных рыбаках и работягах!

Йована Янич уместнее cмотрелась бы не в простом лёгком платье на пороге этого дома, а в бриллиантах и шелках в свите владычицы. В свои пятьдесят три, да еще при таком количестве детей выглядела она более чем прекрасно. Статная, с гордой посадкой головы и безупречными чертами лица – в молодости она наверняка блистала, да и возраст обошёлся с Йованой удивительно бережно, уложив морщинки вокруг светло-карих глаз и серебро на чёрных волосах скорее как украшение. Да, назвать её тонкой и изящной не получилось бы, сложение старшая Янич имела скорее плотное. Но всё равно – хороша!

Причём, как через пару мгновений решил Стеван, хороша не только и не столько лицом, сколько каким-то внутренним огнём, силой, характером. Госпожа Янич явно принадлежала к той породе женщин, которых чаще всего называли «роковыми».

– Чем обязана? – Хозяйка встретила незваного гостя настолько хмуро и неласково, что списать это на общую суровость в отношении к мужчинам, упомянутую неизвестной мадиркой, не получалось. Скорее, она знала или как минимум догадывалась, кто и зачем к ней приехал.

– Моё имя Стеван Шешель. Хотел поговорить о вашей дочери, Чарген.

Йована смерила гостя взглядом, но от двери всё-таки отступила, пропустила следователя внутрь дома. Оглядевшись в прихожей, откуда сразу же начиналась лестница наверх, Шешель за ближайшей дверью заметил две любопытных физиономии – мальчишеских или девичьих, не разобрал, оба ребёнка были одинаково кудрявы и большеглазы. Только один совсем беленький, а второй – медно-рыжий.

– Пойдёмте на кухню, - поманила его за собой женщина. Там плотно прикрыла дверь, усадила Стевана к большому круглому столу, сама заняла соседний стул. - Что вы хотели?

– Вы в курсе, чем зарабатывает на жизнь ваша дочь? – медленно заговорил Шешель, с интересом оглядываясь. Опять, как и во всём доме: чисто, крепко, надёжно и без изысков. Семья не бедствовала, но и не шиковала демонстративно.

– А вы здесь как кто?

– То есть?

– Следователь из СК с официальным визитом или любопытствующее частное лицо?

Несколько cекунд Стеван помолчал, разглядывая сидящую напротив женщину. Явно сильную, твёрдую, волевую. Она очень напоминала владычицу, со скидкой на обстоятельства и внешний вид. Такая не станет плакать, причитать, мяться и путаться в показаниях.

А то он не знает, что она ответит на официальном допросе!..

– Без протокола, - чуть поморщился Шешель, подняв руки в жесте капитуляции.

Йована немного расслабилась, окинула следователя уже более спокойным и мягким взглядом. Глаза у неё были гораздо светлее, чем у дочери, да и вообще внешность госпожа Янич имела типичной ольбадки. И Стеван решил, что, при всей своей красоте, в глаза она бросалась меньше, чем её дочь, которая была более яркой. А Йована…

Впрочем, нет, не просто ольбадки, - осенило Шешеля. Аристократки. У неё были благородные, слишком правильные черты, которые подошли бы какой-нибудь княгине, и именно это в её внешности особенно сбивало с толку.

– Ну раз без протокола… Чара попалась?

– Попалась, – подтвердил он.

– Однако, судя по тому, что вы здесь, никаких весомых доказательcтв у вас нет, иначе не бегали бы и не суетились в нашей глуши. Что вы рассчитывали найти?

– Строго говоря, я здесь проездом, просто решил заглянуть, - спокойно ответил следователь.

– И в Испасе тоже проездом были? – чуть улыбнулась Йована.

– Практически. Старик доложил? - Стеван понимающе усмехнулся. - Он же по старой дружбе документы для вашей дочери делает?

– Старая дружба – единственно надёжная... – Госпожа Янич неопределённо пожала плечами. - Но вы так и не ответили, на что именно рассчитывали? Неужели думали, что мать начнёт закладывать свою любимую дочь?

– Мне просто любопытно. В том числе – посмотреть на вас, я представлял вас несколько иначе, - ровно проговорил Шешель. – Я ведь не ошибусь, если скажу, что дело это у вас… семейное? И секретам мастерства дочь учили вы?

– Мастерства… – повторила она, пробуя слово на вкус. Усмехнулась. – Жарко, хотите лимонада?

– Хочу, - не стал отказываться Стеван, потому что жара в этих краях действительно стояла редкая и жажда с дороги мучила.

Хозяйка выставила на стол запотевший кувшин, пару стаканов, следом появилась большущая тарелка с сухим ореховым печеньем и ещё одна, с виноградом.

– Ну с Чарген понятно, у неё хороший пример перед глазами. А что толкнуло на этот путь вас? - спросил Шешель, потому что Йована не спешила отвечать на вопросы, а принялась молча ощипывать виноград. Рассеянно отрывала ягоды и клала их тут же на блюдо. - Красивая, умная женщина...

Он уже даже не удивлялся, что не испытывает к этой особе прежних привычных эмоций, которые обычно вызывали подобные преступники. Разум всё понимал, но где-то на глубинных уровнях сознания никак не соединялись два образа – ловкой брачной афериcтки и вот этой почтенной матери семейства. Больше того, госпожа Янич вызывала любопытство и… симпатию? К счастью, не как женщина, а просто по-человечески. Как интересный и, кажется, очень неординарный человек.

– Меня… – рассеянно повторила Йована, пригубила напиток. - Злость.

– На кого?

– На мужчин, - пожала плечами она. - Я была избалованной, но счастливой девушкой из весьма богатой и родовитой семьи, старый аристократический род. Мне было девятнадцать, когда я встретила отца Чарген. Это был заезжий ромал, их табор остановился в городе. Хорош, стервец, глаз не отвести! Пала в его объятия я без малейшего сожаления, влюбилась сразу и накрепко. А потом он уехал. А потом оказалось, что я жду ребёнка. Успешно скрывала это ещё месяца четыре, уже пока живот оказалось невозможно прятать. Когда родители узнали, они были в ярости. Меня выгнали из дома. Такой позор, такой скандал! Я уже была обещана весьма достойному молодому человеку, а тут вдруг – нагулянный от ромала подарочек...

– Так прямо и выгнали? - озадачился Стеван. – Ну прерывать беременность поздно, так не проще было дать родить потихоньку и избавиться от ребёнка?

– Мой отец был очень горячим человеком, - пожала плечами Йована. - Он кричал, что убьёт, чтобы я убиралась. Сейчас, с высоты жизненного опыта... - она усмехнулась. - Я почти уверена, что убираться он велел с его глаз. Потом бы остыл, наверное, додумался до этого варианта, но я вдруг послушалась и ушла совсем. Может, меня даже потом искали, но не нашли. Я родила. К этому моменту ушла довольно далеко от родных мест, туда, где меня уж точно никто бы не узнал. Приютила одна сердобольная женщина. Узнала во мне себя, только у неё ребёнок умер, и, кажется, она от этого умом повредилась.

– И при чём тут ненависть к мужчинам? – спросил Шешель, потому что собеседница замолчала, погрузившись в воспоминания.

– Ну что-то она мне наговорила, что-то я сама придумала, от обиды на того ромала…

– Но имя дочери дали ромальское.

– Дала. Потому что любила его, – вздохнула Йована. Комментировать этот катастрофически нелогичный поступок следователь не стал. - Я… да не смотрите вы меня так снисходительно! – улыбнулась она. - Я была очень молода и очень наивна. Но красива. Торговать телом мне совсем не хотелось, выходить за какого-нибудь рыбака и рожать ему детей, а меня бы взяли даже с младенцем, – тоже. Я не к такому привыкла и не такого хотела. Ну и вот как-то так получилось. Правда, беременела я от них, в отличие от нормальных мошенниц, по-настоящему, – рассеянно заметила она, бросив взгляд на запертую дверь. – Такой вот интересный талант в фиолетовой магии. Если я захочу, мужчине никакие средства предохранения не помогут.

– То есть все эти дети…

– Это мои дети, - твёрдо заявила Йована. – И вы, конечно, можете попытаться привязать даты их рождения к каким-нибудь заявлениям, но лучше не пробуйте.

– Почему?

– Во-первых, с их отцами мы расставались достаточно мирно. Они платили за то, чтобы я исчезла вместе с ребёнком, я оставляла записку, что в любом случае ни на что не претендую. Я никогда не просила слишком много – столько, сколько они могли себе позволить без особых хлопот. Богатым людям это крохи, а нам хватало. Поэтому не думаю, что вы найдёте хоть одно заявление. И каждого из них – хотите верьте, хотите нет, - я искренне любила. А они – меня. А во-вторых… Среди отцов этих детей попадаются такие люди, которые за огласку их маленьких грешков и убить могут. Я верю, что вы честный и принципиальный следователь, но… вам точно это нужно? - мягко, обаятельно улыбнулась Янич.

И Шешель вдруг отчётливо понял, что никакой маскировкой эта женщина никогда не пользовалась. Совсем другой стиль работы, нежели у дочери, совсем другие манеры и привычки. Ну а увлечь нужного ей мужчину для Йованы, наверное, не составляло ни малейшего труда – не с её внешностью и харизмой.

– Свою маскировку Чарген придумала сама? - предположил Стеван.

– Сама. Она очень талантливая девочка, - с явной теплотой и любовью похвалила госпожа Янич. – Когда было её время учиться… Сначала мы почти голодали, потом она сидела с младшими братьями и сёстрами – какая уж тут школа или тем более высшее образование! Но я пыталась дать ей то, что знала сама. Магии меня, конечно, не учили, но всякие общие науки вбили крепко – и естественные, и все остальные. А потом она книжки таскала, сама со всем разбиралась. Очень талантливая и упорная, моя девочка...

– А деньги, которые она получала?

– Мне детей на ноги ставить, – спокойно ответила Йована. - Вырастить, выучить, людьми сделать. Чара очень их любит и хотела помочь, хотела, чтобы у них жизнь была… нормальной. Сейчас уже, конечно, проще, младшие подросли, а старшие устроены, сами помогать начали. Я говорила ей, что пора прекращать. Она после этого раза и собиралась. Ну, теперь уж точно, - она улыбнулась. - Ничего вы не докажете, и посадить её не сумеете, с хорошим-то адвокатом. А он будет. Спасибо, что предупредили. Чара сама гордая, она бы и не подумала помощи просить, ну а теперь-то мы её не бросим.

– Детей вырастить, выучить… А Чарген не надо было на ноги поставить? - рассеянно спросил Шешель.

– Она очень сильная девочка, – задумчиво качнула головой Йована. - Когда она была ребёнком, нам тяжело было, и поголодать приходилось, какая уж тут учёба. Моя вина, я это знаю. Можно было избежать этого, можно было сделать другой выбор. Но прошлого не изменишь, а я была такой, какой была.

Они ещё немного поговорили, но больше ничего полезного для себя Стеван не узнал. Выходил он от этой женщины в смятении и раздражении.

С Чарген всё было более-менее понятно. Да, неизвестно, как именно она планировала получить выгоду именно от Ралевича, но она вышла за него замуж по чужим документам, то есть обманула, и, вероятнее всего, хотела обокрасть – просто потому, что ждать от этого типа дорогих подарков было глупо, а глупой Чара точно не была. А вот насчёт Йованы Шешель и её методов работы Шешель ощущал растерянность.

Да, она бесспорно преступница. Сходилась с мужчинами, потом шантажировала их разоблачением, имея весомое доказательство. Скорее всего, они все были женаты, близки к тому или имели уж слишком специфичный род занятий, если интрижка и ребёнок на стороне могли им всерьёз повредить.

Но именно тут в полный рост вставало то, что выводило Стевана из себя в подобных преступлениях. Степень виновности жертв. Потому что закон они не нарушали, но по совести… Может, если ты женился и не хочешь терять репутацию, то и штаны стоит держать застёгнутыми, а не совать детородные органы абы куда? И если по закону Йована заслуживала наказания, то, по совести, её жертвы не вызывали ни малейшего сочувствия даже у Шешеля и… да, были виноваты сами. И он ловил себя на том, что совсем не расстроен тем обстоятельством, что госпожу Йовану Янич не удастся прижать к стенке, что она кругом права и попытка разворошить дела давно минувших дней не принесёт ничего хорошего. Тем более в архиве наверняка нет ни одного заявления на эту женщину.

Заводя машину, Стеван тихо ругался себе под нос о том, как он не любит мошенников. Но ругался не всерьёз, а по привычке, потому что злиться на новую знакомую не получалось. Скорее уж восхищаться твёрдостью характера, хитростью и расчётливостью.

А потом мысли и вовсе предсказуемо свернули на другую, более щекотливую тему.

Чарген. Чем больше он узнавал о ней, тем сильнее терялся. С ней было гораздо проще, чем с её матерью, но одновременно – гораздо сложнее. Потому что, в отличие от Йованы, Чара совершенно однозначно – преступница, причём пошла она на преступление совсем не от безысходности, и шла систематически. Конечно, мотив обеспечить семью и позаботиться о младших братьях и сёстрах выглядел гораздо приличней, чем иные, но совершенно её не оправдывал. Чарген пошла по простейшему пути, и толкнуло её на этот путь не отсутcтвие других, а расчёт и нежелание зарабатывать законным путём, как в своё время толкнуло и мать.

Больше того, Шешель очень сомневался, что все деньги действительно пошли в дело, и наверняка они припрятаны на чёрный день на каком-нибудь безымянном счёте, который вряд ли удастся найти. То есть картина преступления налицо, и Янич обязана была понести за это наказание.

Но презирать её не получалось. Шешель прекрасно понимал, что предвзят, но… Чару получалось жалеть. Ею получалось восхищаться. Получалось любоваться и желать как женщину. Но никак не выходило захотеть собрать необходимые доказательства и отдать её под суд. И Стеван даже почти радовался пониманию, что накопать на неё достаточно улик, скорее всего, не получится.

Больше того, как это ни нелепо, но и шлюхой он её называл исключительно в попытке вправить себе мозги на место, потому что считать её таковой не получалось. Да, она в конечном итоге спала с мужчинами за деньги, но такое впечатление, что с каждой новой маской снимала и ту личность, те отношения и тот опыт. Потому что… да чтоб ему посереть, что он, со шлюхами не имел дела, что ли! Было с чем сравнить.

И дело совсем не в моральном облике, никакого презрения продажные женщины у Стевана не вызывали – вполне себе честная работа. Если уж разбираться, то морально даже почище некоторых других, которые никому и в голову не приходит оcуждать. От шлюх Чару отличала поразительная искренность и чуткость, от которых напрочь срывало тормоза уже у самого Стевана.

То ли она гениальная актриса, то ли у неё такой своеобразный постельный талант вдобавок к магическому – наглухо лишать мужчин здравого смысла, то ли…

На этом мысль останавливалась, потому что других внятных вариантов Шешель не видел.

Зачем она вообще к нему полезла? Ладно, можно предположить, что на прямой вопрос она тогда ответила правду, что толкнули её любопытство, азарт, желание получить удовольствие. В это легко поверить, потому что самим Стеваном двигали похожие мотивы. Но стоило ли всё это такого риска? Да, она порывиста и горяча, но явно умеет сдерживать свой характер и думать головой. И если действительно подумать головой, то сближаться с ним было не лучшей идеей. Причём ладно в Регидоне, там она оказалась застигнута обстоятельствами врасплох, возможно искренне напугана, зависима от него и пыталась вот так успокоиться или, например, заручалаcь поддержкой – женщинами, как прекрасно знал Шешель, порой двигали очень странные и нелогичные мотивы.

Но он совсем не понимал другого: на кой она согласилась поехать к нему здесь?!

Садясь в машину возле воздушного порта, Стеван был абсолютно уверен, что она под благовидным предлогом, хотя бы даже ради смены одежды, попросит отвезти к дому Ралевича и попытается удрать. Это было логично и абсолютно правильно – уж здесь-то ей следователь точно был не нужен и очень опасен. Собственно, именно этого он ждал и планировал сразу доставить женщину в СК.

Когда она согласилась, Шешель озадачился и даже немного растерялся. Стало любопытно, что она предпримет дальше. Попытается тихонько выскользнуть из квартиры? Собственно, из этих соображений он и присоединился к ней в ванне: потому что ополоснуться после дороги хотелось, а вот оставлять свою «подопечную» одну в квартире – нет. Потому и группу вызвал заранее, мало ли что. Но – не прямо сейчас. Хотелось дать время, понаблюдать…

Посмотрел в итоге с удовольствием, и потрогал, и вообще приятно провёл время, жаловаться не на что. Вот только подвоха так и не дождался: свой побег и даже попытки к нему мошенница явно предпочла отложить на потом. Может быть, на утро, когда Стеван уснёт.

Либо боялась обвинения в краже браслета, она же уже знала, насколько он ценен, либо решила напоследок насладиться компанией Шешеля. Последнее безусловно грело мужское самолюбие, но совсем не вызывало доверия; да и первое казалось притянутым за уши, всё-таки рука – не голова, можно было и стащить браслет, ну хотя бы попытаться. Но это объяснение хоть немного укладывалось в логику и психологию, в отличие от её поведения в самую последнюю встречу.

Меньше всего Стеван понимал, почему Чарген так нервничает и злится именно сейчас, если прекрасно понимает, что у него нет на неё ничего серьёзного. Неужели настолько привыкла к безнаказанности, что сам этот арест вызывает столько эмоций? Ну ладно, первую вспышку, когда она накинулась на него дома, это вполне объясняло. Но потом?

А потом она вела себя как обиженная и оскорблённая женщина, преданная тем, кому доверяла. И это совсем уж не вязалось с её умом и прежней осторожностью, позволявшей столько лет избегать внимания стражи и СК. В конце концов, она же с самого начала знала, кто он такой!

– Ненавижу мошенников! – проворчал Шешель, отвлекая себя от мрачных раздумий: сухая и пыльная грунтовая дорога вывела, наконец, к санаторию.

Чтобы пройти на территорию, вполне хватило показанного дремлющему у ворот охраннику удостоверения. Пожилой, совсем не грозного вида мужчина, способный защитить разве что от малолетних хулиганов, встревожился визитом следователя аж из Беряны, но объяснением «я хочу поговорить с одним свидетелем по старому делу» вполне удовлетворился.

После такого привратника общий вид пансионата не удивил: место оказалось исключительно сонным и столь же исключительно живописным. Скалистый берег моря, ароматные сосны, белые мощёные дорожки, фонтаны – прекрасное место для тихого, спокойного отдыха. Уже вечерело, пик жары прошёл, и обитатели этого мирного уголка дружно выбрались на прогулку. В основном пожилые люди, многие с тросточками, но попадались и молодые, выглядевшие достаточно здоровыми. Как выяснил Шешель, лечили здесь всевозможные заболевания суставов, в том числе последствия травм, и даже делали операции. Местный главный врач, фиолетовый маг большой силы и опыта, считался в своей области светилом и большим авторитетом.

Диагноз Γожковича Стевану никто не сообщил: врачебная тайна, а судебного постановления не было, потому что обвинений совладельцу «Северной короны» пока не выдвигали. Но Чарген упоминала о его проблемах с руками, это Шешель запомнил и вполне этим удовлетворился. Такое заболевание, например, могло исчерпывающе объяснить слабость и неуверенность ударов, нанесённых Ралевичу этим крупным и в остальном как будто крепким человеком – если партнёра убил именно он.

Чтобы не бегать по территории, Шешель решительно направился к ближайшей женщине в медицинской форме, которая сопровождала на прогулке совсем уж древнего старичка. Семенил тот, однако, вполне бодро, благодушно улыбался и вообще выглядел исключительным живчиком.

– Здравствуйте!

– Добрый вечер, а вы кто? Что-то я вас не припомню, – насторожилась она.

– Стеван Шешель, следственный комитет Беряны. А вы тут всех знаете? - поинтересовался он.

– Знаю. Так что за дело?

– У меня есть разговор к одному из ваших постояльцев, а там по ситуации. Сташко Гожкович, знаете такого?

– Сташко? - она обвела взглядом территорию. – Да вон он, видите? Ну куда вы смотрите! Вон сидит дама в розовой шляпе, а он слева.

– Это вот тот лысый?

– Да вы что, и не знаете, как он выглядит? – озадачилась женщина.

– В том-то и дело, что знаю, - хмыкнул Стеван.

Картина начала проясняться.

Шешель решительно направился прямо к сидящему типу, выдававшему себя за Гожковича. Тот, кажется, флиртовал с женщиной в розовой шляпе, но потом зацепился взглядом за твёрдо шагающего прямо к нему следователя, затравленно огляделся… И поступил более чем глупо: кинулся бежать. При его полноте и трости, явно используемой не для красоты, побег оказался обречён на провал в самом начале.

Без труда догнав еще одного любителя чужих документов, Стеван не стал ронять и выворачивать руки и без того явно нездоровому немолодому мужчине, а бесхитростно схватил за шкирку, слегка дёрнул назад. Почувствовав на воротнике крепкую хватку, беглец повёл себя как нашкодивший котёнок: понурился, втянул голову и, если бы мог, наверное, поджал лапы.

Поднявшийся шум и возмущения Шешель задавил в зародыше. Назвался, сообщил о поимке мошенника и потребовал разговора с начальником всего этого безобразия с целью выяснения наличия сговора. Честно говоря, ни в чём таком главного врача и прочий персонал он не подозревал, зачем бы им это, но угроза помогла переключить персонал на более подходящий следователю лад.

Но в конце концов из санатория Стеван уехал, так никого и не задержав.

Тот, кто выдавал себя за Гожковича, на самом деле оказался его же садовником. Проблемы со здоровьем у них были одинаковыми, о чём знали оба, и когда две недели назад Γожкович предложил своему служащему целый месяц полечиться вместо него в этом замечательном месте, тот, разумеется, возражать не стал. Причинами доброты, конечно, скромно поинтересовался, но вполне удовлетворился отговоркой про срочно возникшие дела.

В подлог был посвящён и главный врач, который просьбе поместить другого пациента вместо оговорённого заранее удивился, но решил, что большой беды не будет. В конце концов, деньги заплачены, оба пациента идут на это совершенно добровольно, оба приличные люди, Гожкович – так и вообще давний клиент, отчего бы не пойти ему навстречу?

Конечно, во всей этой истории можно было найти нарушение, придраться, устроить санаторию вместе с главным врачом весёлую жизнь, но Шешелю стало лень из-за такой мелочи разводить такую волокиту. Состава преступления во всём этом не было, так, мелкие бумажные нарушения, а целитель и без проверок оказался достаточно наказан. Выяснив, что таким подлогом вероятный убийца обеспечивал себе алиби, распереживался он совершенно искренне. Стеван пришёл к выводу, что в его случае муки совести окажутся гораздо лучшим наказанием, уже как минимум потому, что так страдал только виновный, а в случае заведения дела и проверок досталось бы и остальным служащим, и пациентам.

Из ближайшего населённого пункта с телефоном Шешель позвонил в родной СК с тем, чтобы объявить Сташко Гожковича в розыск, после чего выдвинулся в сторону столицы.

Приехав в Беряну за полночь, Стеван плюнул на всё и отправился домой, отсыпаться: он, конечно, выносливый, но почти сутки за рулём всё равно измотали. Усталость оказалась гораздо сильнее посторонних мыслей, поэтому отключился Шешель быстро, едва оказавшись в постели. А вот утро испортило настроение тем, что стены родного дома, которые он и без того недолюбливал, пополнились новыми воспоминаниями и ассоциациями, против которых совсем не помогла генеральная уборка.

Стевану неотвязно мерещился запах той женщины, которая сидела сейчас в изоляторе. Запах, лёгкие шаги босых ног, тепло её тела... Пальцы помнили мягкую, бархатистую кожу и тяжёлый шёлк волос. Вспоминался лукавый взгляд, искренний смех и привычка кусать нижнюю губу в задумчивости. Причём из воспоминаний пугающе легко и быстро стёрся облик Цветаны Ралевич, и мерещилась ему именно Чарген.

От назойливости этих ощущений Шешель буквально зверел, но сделать с ними ничего не мог. Осталось только признать собственное поражение и сбежать на службу, где отвлечься от подобных чувств и мыслей было куда как проще.

И мир явно услышал просьбу следователя, желавшего хотя бы временно забыться в работе: день выдался насыщенным.

Сначала Стеван принялся обзванивать пострадавших от рук мошенниц мужчин и расспрашивать их о посещении известного ресторана, и таким нехитрым способом удалось сократить число возможных жертв до восьми человек. Однако на этом мысль останавливалась, потому что предъявить госпоже Янич по-прежнему было нечего: по заверениям фиолетовых специалистов, эта её маскировка меняла не только лицо, но и папиллярный узор, и ауру – подлинный магический шедевр. И это безусловно вызывало восхищение и уважение, но не давало ответа на самый важный вопрос: а Шешелю-то что со всем этим делать?

Немного поднял настроение ответ, пришедший из Регидона. Заокеанские коллеги буквально горели желанием поскорее спихнуть гиблое дело, тем более если принимающая сторона так любезно согласилась оплатить транспортировку. Обещали в ближайшем будущем прислать и тело, и все материалы, и заодно результаты экспертиз. Правда, ждать предстояло еще несколько дней, но это мелочи, всё равно Гожкович продолжал где-то прятаться.

А потом заскучавшего было следователя развлекли другие жители славного города Беряны, и Стеван втянулся в рутину. Так что в состоянии своего обычного деятельного оживления господин Сыщик пребывал до самого вечера. До тех пор, пока не отправился провожать буйного задержанного в изолятор, составив компанию умотавшимcя за день стражам.

Нет, сдали его честь по чести, без вопросов, и засадили в пятую, выполнявшую функции карцера для особо буйных: из мебели там имелась только намертво прикрученная к полу койка да жестяной туалет, бить и громыхать нечем, да еще располагалась камера в дальнем углу и имела самую хорошую звукоизоляцию. Потом дежурная смена отчиталась о том, что его, Шешеля, задержанные ведут себя прилично. Даже пошутили, но как-то вяло, без огонька.

А вот потом, когда Стеван уже вышел, его за дверью изолятора окликнул Тримир Бажич, чья смена снова совпала с визитом следователя.

– Ты чего пост покидаешь? – со смешком укорил его сыщик.

– Да я ненадолго, - отмахнулся тот: Бажич прекрасно знал, что Шешель – не крючкотвор и жаловаться на такое нарушение устава не побежит. - Слушай, я что сказать хотел… Ты бы с девицей этой как-то того, помягче, а?

– С какой девицей? – «Помягче» настолько озадачило не склонного к жестокости и рукоприкладству с задержанными следователя, что он сперва и не понял, о ком вообще идёт речь.

– Ну этой, Кокетка которая. Янич.

– А что я с ней сделал? - ещё больше растерялся Шешель. – Что, неужели жаловалась на побои?

– Да ни на что она не жаловалась, - поморщился Бажич. – И я уж не знаю, что ты с ней там делал, только… ты как третьего дня от неё вышел, так бедняжка полночи потом прорыдала.

– Тримир, ну ты меня знаешь, я её и пальцем не трогал! – опешил Стеван.

– Да слышали мы, как ты её… не трогал, – вздохнул стражник. - Нет, ты не подумай, я ж не о том. Оно тебе, конечно, виднее, как её ловить было, и всё такое. Но а всё-таки – помягче бы ты с ней, а? Язык у тебя иной раз что бритва, а она… Ну преступница, ну ладно, но всё равно – влюблённая женщина, зачем лишний раз обижать-то?

– Погоди, Тримир, тебе что, голову напекло? Или ты поддал в честь какого-то праздника? - едко спросил Стеван. - Какая влюблённая женщина, что ты несёшь?!

– Хороший ты следак, Шешель. Очень хороший. Но только на всю голову. Ты как-нибудь попробуй, что ли, на людей как на людей смотреть, а не на фигурантов уголовного дела, - припечатав следователя такой философской сентенцией, Бажич махнул рукой ошеломлённому собеседнику и поспешно скрылся за дверью изолятора, пока Стеван не опомнился.

Впрочем, мог не особо спешить, потому что более-менее опомнился Шешель только у себя в кабинете, когда сел за стол и машинально начал оформлять документы по последнему задержанному.

Причём Стеван затруднялся вот так с ходу определить, что его впечатлило больше: форма заявления, потому что прежде Бажич не рвался никого воспитывать, да еще в таком тоне, или суть. Наверное, последнее, поскольку это было настолько просто и вместе с тем неожиданно, что упало на Шешеля как кирпич на голову посреди открытого поля.

Любовь и ревность в практике следователя встречались часто, уверенно занимая место лидера среди возможных мотивов преступлений рядом с корыстью. И в случае с Чарген этот мотив с лихвой объяснял все мелкие и крупные странности её поведения. В конце концов, она даже аферы свои проворачивала скорее из любви к семье, чем из жажды наживы: жила мошенница скромно и явно не питала страсти к красивой жизни и многозначным суммам. Наворотить глупостей, влюбившись в того, в кого не следовало, - да, это прекрасно сочеталось с горячей ромальской кровью и бедовой наследственностью её матери, прошедшей в молодости по тем же граблям, только с другим итогом.

Но всё равно сознавать это было странно. Потому что… ну ладно влюбилась, но – в него? С чего бы вдруг?

 А сильнее всего Стевана настораживала собственная реакция на это открытие. Потому что оно по непонятной причине поднимало настроение.

То есть, наоборот, по вполне понятной, но вот об этом думать уже совсем не хотелось.