30

Обхватываю его за шею, вдыхая запах его кожи, и жду. Что сейчас мы ворвемся в его спальню, и все то напряжение, что искрило между нами в машине и в холле, наконец взорвется. Но когда он проходит мимо своей двери и толкает соседнюю, гостевую, внутри у меня все обрывается.

Он опускает меня на край застеленной кровати и отступает на шаг.

— Все. Ложись. Тебе завтра на учебу.

— И это все? — я вскидываю голову, чувствуя, как щеки обжигает от обиды и разочарования. — Привез, напугал, наговорил и просто… уложил спать в отдельной комнате?

Руслан медленно засучивает рукава рубашки, и его взгляд становится опасно-темным.

— А на что ты рассчитывала, малая?

— Перестань! — вскакиваю, сжимая кулаки. — Когда ты уже перестанешь называть меня «малой»? Что мне для этого нужно сделать, Данилов? Переспать с тобой? Прямо сейчас, чтобы ты наконец заметил, что мне не двенадцать?

Он делает шаг ко мне, и воздух в комнате мгновенно тяжелеет. Его рука ложится мне на затылок, пальцы жестко вплетаются в волосы, заставляя смотреть прямо в глаза.

— Для начала тебе нужно начать вести себя по-взрослому, Рита. А взрослость — это ответственность. За свои поступки и за то, как ты выглядишь. Ты носишь эти шмотки, от которых у любого мужика в радиусе километра член встает колом, и делаешь вид, что не понимаешь, во что играешь. Это не взрослость. Это ребячество с гранатой в руках.

Его голос звучит грубо, почти зло, и я замираю, оглушенная этой неприкрытой мужской правдой. Он не церемонится. Он режет без наркоза. А мне этого мало. Уже не могу остановиться.

— Я не хочу на эту чертову учебу! — выкрикиваю я, пытаясь сбросить его руку, но он не пускает. — И не пойду на пары. Ни завтра, ни после.

Руслан усмехается, коротко, хищно.

— Посмотрим.

Его пальцы медленно находят край моего лонгслива у самых бедер. Он не спрашивает. Он просто ведет ладонями вверх по моим ребрам, и ткань послушно следует за его руками.

Я опешиваю, замирая, когда он одним уверенным, почти будничным движением стягивает трикотаж через голову. Мои волосы рассыпаются по плечам, а я остаюсь стоять перед ним, чувствуя, как прохлада комнаты жадно лижет мою открытую кожу.

Но мне не холодно. Под его тяжелым, сканирующим взглядом, который задерживается на кружеве белья и испуганно вздымающейся груди, мне становится жарче, чем от самого глубокого поцелуя.

— Слишком много гонора для той, кто не умеет просчитывать риски, — роняет он, и в его голосе слышится опасная хрипотца.

Он внезапно подается вперед и мягким, но настойчивым толчком в плечи валит меня на кровать.