Глава 16

Лили

Я не могу уснуть, прислушиваюсь к звукам за стенкой. Чувствую себя жалкой и глупой. Но ничего не могу с этим поделать. Адам поступил правильно, сделал верный выбор. Он остался с Эммой. Ведь она не заслуживает боли. Разум согласен с этим, а вот сердце сжимается от тоски. Я крепко зажмуриваю глаза, стараясь сдержать слезы. Не получается. Две крохотные капельки падают на щеки, и я тут же их стираю. Раздается тихий стук – мама тихонько приоткрывает дверь:

– Я могу войти?

– Конечно, – тихо отвечаю я.

Она ложится рядом со мной и обнимает меня со спины.

– В последнее время ты такая тихая и грустная. Может, хочешь рассказать почему?

Я слабо качаю головой.

– Нет, но прошу, побудь рядом.

– Включить ночник? – тихим шепотом спрашивает она.

– Нет.

Она целует меня в волосы и легонько гладит по голове.

– Моя самая красивая девочка, – шепчет она и тянет одеяло, укрывая и согревая меня. Я чувствую тепло ее рук и аромат духов. На душе становится спокойнее и легче. Она продолжает меня гладить и ласково бормотать. Я притворяюсь спящей. Она последний раз целует меня в щеку и выходит из комнаты. Я прислушиваюсь к ее удаляющимся шагам. В тишине скрипит пол, и лишь этот звук нарушает ночной покой нашего дома. Я сажусь на постели и смотрю прямо перед собой. Знаю, что сегодня ночью не смогу уснуть. Слишком сильны эмоции, они прожигают все внутри меня. Я включаю лампу и тянусь за своей тетрадью. Ведь когда я купаюсь в воспоминаниях об Италии, боль уступает более сильному чувству. Любви.

Сегодня я видела, как ты рисуешь. Мое сердце замерло при виде тебя с карандашом в руке. Ты рисовал в своей тетради на уроке философии. Сосредоточенно, не замечая никого и ничего вокруг… В тот момент я вспомнила, как первый раз увидела твои рисунки. Это было в единственный дождливый день в Риме, который мы с тобой застали. В день, когда мы первый раз поцеловались. Мы дошли до хостела пешком, так и не сев на автобус. Насквозь промокшие ввалились в теплое помещение, счастливые и влюбленные. Возможно, в тот момент я не готова была говорить о любви, но мы оба понимали, что влюбились друг в друга по уши. В хостеле была толпа народа, кто-то бился в игровой комнате в видеоигры, кто-то в шахматы, другие оккупировали бар. Место идеально подходило для молодежи. Ты поздоровался с Киарой, она улыбнулась тебе в тридцать два зуба, но ты не стал с ней говорить и посмотрел на меня с прищуром.

– Ну что, довольна? Я, кажется, тот еще подкаблучник!

Я расхохоталась, встала на цыпочки и убрала мокрые волосы с твоего лба, ты же потянулся за своей папкой и привычно засунул ее под мышку, как делал до этого тысячу раз.

– Может, посидим в баре? – нервничая, хриплым голосом предложила я.

Мне так не хотелось расставаться с тобой, стрелка часов подползла к одиннадцати ночи, я не могла позвать тебя к себе в комнату. Среди девяти коек была лишь одна моя, и мне не хотелось будить людей. Я помню, как ты улыбнулся и тут же сказал:

– Конечно!

Мы оба были мокрые насквозь, одежда неприятно прилипала к телу, но ты ни на секунду не задумался над моим предложением, тут же согласился. И я знаю почему, Адам. Ведь я тоже осталась в насквозь промокших вещах; но не могла думать ни о чем другом, кроме того, чтобы провести с тобой как можно больше времени.

– Чур, я угощаю! – предупредила я, и ты закатил глаза.

– Мне бокал красного вина в таком случае.

Мы нашли укромное местечко на диване, он был ярко-желтым с ядовито-зелеными и кроваво-красными подушками. На столике томились стопки потрепанных журналов. Помню, я кинула пиджак на диван и направилась в бар, ты поймал меня за руку, потянул к себе и поцеловал. Мне пришлось встать на носочки, тебе наклониться. Поцелуй был коротким, но очень нежным. Я смущенно улыбнулась, и ты потрепал меня по щеке, выпуская из рук. Я подошла к барной стойке со счастливой улыбкой на лице, все вокруг улыбались мне ответ, будто знали причину моей радости. Бар был красного цвета. Алая барная стойка, багряные полки для алкоголя, пурпурные шторы и даже люстра ярко-красного цвета. Я заказала два бокала красного вина и весело подумала, что цвет сегодняшнего вечера определенно красный. Быстрыми шагами я направилась к тебе, на первом этаже хостела гремела музыка – знакомая попсовая мелодия. Ты сидел на диване, промокший и невероятно сексуальный, я не смогла сдержать вздоха при виде тебя. Уверена, я пялилась на тебя, как последняя влюбленная идиотка. Бросив любопытный взгляд на твою папку, я поинтересовалась:

– Покажешь, что в ней?

Ты пожал плечами.

– Если хочешь, смотри.

Я взяла ее в руки, медленно потянула за резинки по бокам и достала рисунки. Я открыла дверь в твой мир, Адам. Ты слегка нервничал, следил за моей реакцией, за моими руками и глазами. Я же не ожидала увидеть такую необыкновенную красоты. Первым наброском был Давид, та самая статуя, что познакомила нас. Адам, ты изобразил ее в мельчайших деталях: вены на руках, сильные мышцы, взгляд. Ты не просто нарисовал его, ты вдохнул в него жизнь. По моей коже медленно побежали мурашки, клянусь, я не дышала в тот момент.

– Это потрясающе, – прошептала я – девушка, которая всю жизнь сторонилась искусства. Девушка, которая не любила картины и даже не смотрела на них. Ведь они всегда напоминали мне об отце. Но ты смог пробиться сквозь эту блокаду. Ты смог заставить меня почувствовать красоту искусства и пустить ее в мое сердце. Я листала твои наброски. Парижские османовские здания вперемешку со средневековой архитектурой Флоренции. Встречались портреты людей, силуэты, фигуры.

Ты вдруг забрал у меня свою папку и прошептал:

– Я хочу поцеловать тебя, Лили.

Я наклонилась и жадно поцеловала тебя. Потому что я в первый раз в жизни чувствовала, Адам. Именно чувствовала. Нежность и страсть смешались в этом поцелуе. От тебя так пахло, Адам. Мой самый любимый запах в мире. Я просто растворилась в этом моменте и в тебе. Как последняя влюбленная дурочка.

А помнишь, как ты учил меня танцевать латинские танцы? Все началось с того, что неожиданно на весь хостел заиграла песня Энрике Иглесиаса – зажигательные латинские ритмы. Ты встал с дивана и потянул меня к себе.

– Кто-то решил устроить диско, – смеясь, ты старался перекричать музыку, – давай я научу тебя парочке движений.

Я даже не успела отказаться, ты подхватил меня, обнял за талию и начал свой урок.

– Раз, два, три, шаг влево. Уно, дос, трес, шаг вперед!

Наши тела сталкивались – мы танцевали, да еще и латинские танцы. Не знаю, как это произошло! Ты кружил меня в маленьком пространстве комнаты, а я пыталась повторять показанные тобой движения. Чаще всего я наступала тебе на ноги и ударялась о твою грудь, ты придерживал меня, и мы пытались вновь. Конечно, у меня ничего не получилось, но в танце притяжение между нами стало еще сильнее, с каждой секундой расстояние между нашими телами уменьшалось, ты обнял меня за талию, притянул совсем близко, и мы начали медленно качаться из стороны в сторону. Возможно, мы выглядели крайне нелепо, быстрая музыка вошла в диссонанс с нашим медленным танцем. Но нам было все равно, как мы выглядели со стороны. Я встала на носочки и поцеловала тебя. Оттягивая твою нижнюю губу и пробуя тебя на вкус. Ты был терпким, как красное вино. Кончики моих пальцев бегали по твоим рукам, от предплечий до шеи. Твои мышцы были напряжены, от тебя исходил жар, и ты так отчаянно отвечал на мой поцелуй, что мне не хватало воздуха. Музыка продолжала греметь, люди сновали туда-сюда, громко смеясь и перекрикивая друг друга. А мы стояли в центре комнаты и наслаждались друг другом. В какой-то момент ты слишком резко отстранился от меня, моя голова слегка кружилась, я недоуменно посмотрела тебе в глаза.

– Извини, телефон, – пояснил ты, доставая его из кармана. На экране отобразилось имя «Эмма». – Мне нужно ответить, – сказал ты мне на ухо, я была опьянена, то ли твоим поцелуем, то ли вином, и все, что смогла сделать, – это рассеяно кивнуть, и ты тут же пошел к выходу, подальше от громкой музыки, или меня. Честно говоря, Адам, тогда я не задалась вопросом о том, кто такая Эмма. Кто девушка, ради которой ты прервал наш поцелуй и оставил меня одну. Нет, таких мыслей вовсе не было. Я была немного растеряна, эмоции с такой силой захватили меня. я была в замешательстве, чувство радости окрыляло меня. Ты долго не возвращался, я ждала и от нечего делать стала листать наши фотографии у себя в телефоне. Решив отправить несколько маме, я попыталась подключиться к вайфай хостела. Набирала несколько раз пароль, но подключения не происходило. Тогда я решила уточнить на ресепшен, в чем же проблема. Передо мной в очереди стоял парень, он тоже вертел в руках телефон и пытался подключиться к интернету.

– Не работает, да? – спросила я по-английски, и он хмуро кивнул.

– Не работает.

На стойке регистрации Киара попыталась нас успокоить и сказала, что завтра же утром придут мастера и устранят проблему. Ты вернулся, Адам, как раз когда она пообещала всем постояльцам бесплатный завтрак в качестве компенсации за неудобства.

– Мне надо написать маме, – сказала я, и ты обнял меня за плечи.

– Без проблем, я включу у себя режим модема.

Возможно, если бы я не была озадачена поломкой интернета и в который раз за поездку не ругала себя за выбранный мною тариф на год, я бы обратила внимание на твое состояние и увидела, что ты выглядишь уставшим, немного раздосадованным и даже капельку злым. Сейчас я знаю, кто такая Эмма, сейчас я понимаю, на кого ты меня променял, однако теперь очень бы хотелось узнать, о чем именно вы говорили в тот вечер. Но тогда я ничего не знала и не думала об этом, я прочитала миллион сообщений от мамы, которая переживала, потому что я весь день не выходила на связь. Я написала ей про тариф, про Колизей, даже отправила несколько селфи, но промолчала о тебе, Адам. Ты был моей сказкой, волшебной, дивной, невероятной сказкой. Я хотела, чтобы ты принадлежал только мне, словно драгоценность в моей особой шкатулке с самыми сокровенными тайнами. И я не была готова делиться тобой ни с кем. Казалось, если я промолчу, то волшебство не закончится, реальный мир не ворвется в нашу жизнь, безжалостно разрушая мою чарующую мечту. Ты был моей мечтой, Адам. Мечтой, которая стала реальностью. Человеком, который показал мне, что такое жить, любить, чувствовать и… мечтать.

На следующий день я проснулась очень рано, и как бы мне ни хотелось не будить людей в комнате, начала собираться. Приняла быстро душ, надела джинсы и рубашку. Интернет все еще не работал, и у меня не получилось проверить прогноз погоды. Спустилась я часов в восемь, хостел был пуст, на стойке регистрации стоял Джузеппе, который пришел на смену Киаре. Он мне обольстительно улыбнулся и на ломаном английском принялся рассказывать нелепые истории из своей жизни. Я толком не слушала его, изредка кивала и следила за часами в ожидании твоего прихода. Стрелка медленно двигалась по циферблату, а я была так взволнованна, что не смогла заставить себя позавтракать. Твое появление можно сравнить с первыми лучами солнца после серой холодной зимы. С тем самым моментом, когда душа поет и дыхание становится частым. Вот что я испытала, увидев тебя.

– Бонджорно, – сказал ты Джузеппе и тут же поцеловал меня в губы. Быстро, неожиданно и очень приятно. Идеальное доброе утро.

– Я принес тебе сим-карту, – с улыбкой сообщил ты, – интернет еще не починили?

– Нет, – пробормотала я, и ты, взяв меня за руку, повел к первому попавшемуся столику.

Сим-карта была на твое имя, Адам, именно тогда я увидела, как правильно пишется фамилия Виттьело. Тридцать гигабайтов, сто двадцать минут разговоров по Европе и безлимитное количество эсэмэсок, удобный туристический тариф. Ты взял мой телефон, достал из кармана заготовленную скрепку и секунду спустя аккуратно передал мою маленькую швейцарскую симку.

– Все, теперь ты человек из двадцать первого века, – пошутил ты, возвращая мне телефон. На меня тут же посыпались оповещения из всевозможных приложений, но я выключила звук. Меня тронуло, что ты думал обо мне и решил мою маленькую проблему.

– Сколько я должна тебе? – поинтересовалась я, и ты нахмурился.

– Я ненавижу брать деньги, если хочешь, угости меня. Купишь по дороге в Ватикан маритоцци, я как раз не успел позавтракать.

– Так значит, мы идем в Ватикан?

– Мы идем показывать тебе Рим, ведь ты здесь всего на три дня. Поэтому нам надо поторопиться.

– А что такое маритоцци?

– Лучшие булочки в мире! – заявил ты и добавил: – Кто не пробовал их, тот не жил вовсе.

– У тебя великое будущее в сфере рекламы, – пошутила я, и ты усмехнулся.

Мы отправились в Ватикан пешком, солнце слепило глаза и обжигало кожу, но я купалась в его лучах и нежилась в такой невероятно теплой осени. Я закатала рукава своей рубашки по локоть и завязала ее на талии.

– Жарко так, – неловко произнесла я под твоим взглядом.

В этот момент ты пялился на меня, на мой оголенный живот, но быстро взял себя в руки.

– Булочная вон там, – сказал ты и провел рукой по голове, взлохмачивая волосы. Твоя привычка Адам – ты часто так делаешь. Мы прошли в узкую булочную, в которой пахло сдобой и свежевыпеченным хлебом. Ты быстро сказал что-то по-итальянски и полез в карман за деньгами.

– Ну уж нет, – сказала я, и ты усмехнулся.

– Валяй, Лили из Лозанны, накорми меня сладкими булочками.

Я закатила глаза, достала кредитку и оплатила две круглые булочки, щедро набитые кремом и посыпанные сахарной пудрой, а еще два кофе.

– Дегустация! – воскликнул ты, раскрывая бумажные пакеты и передавая мне булочку, которая пахла просто божественно. Сладко. Я надкусила ее, испачкав губы в воздушном креме. Ты наклонился и поцеловал меня, Адам, второй раз за утро, теперь более жадно, требовательно, с напором.

– Вкусно, – заявил ты с наглой улыбочкой и облизнул верхнюю губу, – очень вкусно!

Я засмущалась и не знала, что ответить, поэтому принялась с наслаждением есть булочку. Ты тоже решил не терять даром время, уплетал свою, пачкаясь в креме.

– Это настоящий оргазм! – весело заявил ты, и я наигранно нахмурилась.

– Ну, не знаю, – скептически пробормотала я.

– Мадемуазель Лепран опять не впечатлена? – со смехом в голосе поинтересовался ты.

– Проблема на этот раз не во мне: вы, мужчины, гораздо легче получаете оргазмы.

– Зато ваши сильнее, – со знанием дела добавил ты, и я рассмеялась,

– Серьезно? Что ты можешь знать о женском оргазме?

– Я, как заслуженный клиторолог, знаю очень многое, – поигрывая бровями, нахально заявил ты, и я расхохоталась.

«Клиторолог» – Адам, только ты мог придумать нечто подобное, только твои глупые шуточки меня так сильно смешили.

– Напротив нас Ватикан, – сообщил ты с улыбкой, – идеальное место, чтобы пообсуждать оргазмы!

– Ни стыда ни совести, – качая головой и пытаясь подавить улыбку, произнесла я, но не сдержалась и вновь рассмеялась.

Мы подошли ближе, и ты поведал мне в своей любимой манере профессионального экскурсовода:

– Лили из Лозанны, представляю вашему вниманию карликовое государство, самое маленькое по площади в мире! Город, который находится в городе, и не абы в каком, а в центре Рима, столицы Италии! Что еще. Ах да! Это столица Римско-католической церкви, местонахождение Святого престола и Папского двора. Объект Всемирного наследия ЮНЕСКО. Вроде ничего не забыл, – задумчиво почесывая подбородок, закончил ты. – Вот, кстати, видишь на дороге белую линию по кругу? Это граница между Италией и Ватиканом! Мы можем, как в том романтическом кино, поцеловаться на границе двух стран!

– «Спеши любить», – вспомнила я название фильма, – ты смотрел эту мелодраму для девочек?

– Я вообще разносторонний человек, – как ни в чем не бывало ответил ты.

Помнишь, уже с утра там выстроилась длиннющая очередь?

– В Италии сейчас бархатный сезон, – объяснил ты, – люди едут со всей Европы, чтобы насладиться солнышком, вкусной едой, и, конечно же, хотят посетить святыню.

Очередь двигалась медленно, но рядом с тобой время летело незаметно. Ты показал мне Ватикан, Адам.

– Колоннада Бернини, – сказал ты, обводя рукой площадь, – она охватывает всю площадь Святого Петра, – продолжил ты, – если мне не изменяет память, здесь всего 284 колонны в 4 ряда, а над ними – 162 гигантские статуи святых.

– Эти колонны похожи на своеобразный забор, – подметила я.

Ты кивнул:

– Так и есть, это ограждение Ватикана. – Ты поднял руку, указывая на центр площади, и сказал: – Это обелиск из Гелиополя. Его привез Калигула. Вокруг обелиска два фонтана, это работы Мадерно.

Рядом с нами оказалась полная итальянка в ярко-ф иолетовом платье. Она быстро что-то говорила группке туристов с заметным итальянским акцентом, я не сразу поняла, что она ведет экскурсию на английском.

– В центре установлен египетский обелиск из розового гранита высотой 25 метров, перенесенный сюда в 1586 году по настоянию папы Сикста V Обелиск был привезен в Рим в 37 году н. э. по указанию императора Гая Юлия Цезаря Августа Германика, известного также как Калигула. Говорят, что в бронзовом шаре на вершине обелиска покоится прах Юлия Цезаря. Благодаря разметке на брусчатке площади обелиск может служить еще и как солнечные часы.

Мне кажется, она даже не дышала, произнося это. На одном дыхании из нее вылетали предложение за предложением.

– А ты, оказывается, не вешаешь мне лапшу на уши, – похлопав тебя по плечу, весело произнесла я, – специально подготовился к нашему походу в Ватикан?

– О да, вчера не мог уснуть и выучил наизусть всю «Википедию», – с сарказмом заявил ты и взял меня за руку.

А я вертела головой в разные стороны, пытаясь запомнить это красивое место. Купол собора Святого Петра, колонны и даже фонтаны. Солнце играло с водой, она сверкала и переливалась. Мы провели в Ватикане больше пяти часов, Адам. Мне не хватит никакой бумаги описывать все чудеса, что ты показал мне. Все позолоченные потолки и невероятное картины, собор, который поразил меня масштабами, мозаиками, узорами даже на полу. Знаешь, Адам, я никогда не была верующим человеком, но, посетив Ватикан, я поверила в человека. А Сикстинская капелла… я не сделала ни одного снимка там, ведь это запрещено: работники музея, словно коршуны, бродят туда-сюда и следят за соблюдением правил.

– Сикстинскую капеллу считают жемчужиной Ватикана. Она расписана лучшими художниками эпохи Возрождения, а венцом творения, – ты выделил это слова кавычками в воздухе, – называют фрески на потолке, их делал Микеланджело. Мало кто знает, что он ненавидел эту работу и утверждал, что она отняла у него все здоровье, – шепнул ты мне на ухо, головой указывая на «Сотворение Адама». – Хочешь шесть любопытных фактов о капелле?

Ты стоял так близко, что я почувствовала тепло твоего тела и спиной прислонилась к твоей груди.

– Конечно, – шепотом ответила я.

– Факт номер один: первоначально Сикстинская капелла должна была стать убежищем, в котором смог бы укрыться папа римский Сикст IV. Кстати, капелла получила свое название в честь папы.

Ты шептал мне на ухо, потому что там было запрещено громко разговаривать. Святое место. От твоего шепота у меня участилось дыхание. В затылке покалывало, ты провел носом вдоль моей шеи и продолжил:

– Факт номер два: ее размеры в точности повторяют очертания ветхозаветного храма Соломона. – Ты нежно пробежался пальцами вдоль моей руки и переплел наши пальцы.

– Факт номер три: несмотря на то, что венцом творения Сикстинской капеллы называют работу Микеланджело, росписью зала занимались самые крутые художники того времени: Сандро

Боттичелли, Доменико Гирландайо, Пьетро Перуджино, Козимо Росселли. Гобелены делал сам Рафаэль. А вот Леонардо да Винчи не позвали. Он любил экспериментировать с красками, и его картины со временем начинали выцветать. В Ватикане решили не рисковать и не позвали одного из титанов эпохи Возрождения. Мастера создали шестнадцать великолепных фресок, до нас дошло только двенадцать. Каждая из фресок – композиция на библейскую тему.

Ты оставил едва уловимый поцелуй у меня на шее там, где бешено стучал пульс. Я даже не знаю, как запомнила эти факты, твой шепот, губы, руки – это все, что я тогда чувствовала. Но ты не остановился и продолжил говорить проникновенным голосом:

– Факт номер четыре: Микеланджело всегда говорил, что он больше скульптор, нежели художник. Однако предложение папы мастер воспринял как вызов и взялся за работу, особенно ему польстило, что не позвали Леонардо. – Твой шепот проникал внутрь меня, я повернулась к тебе лицом, заглядывая в темные глаза, ты потерся носом о мой нос и продолжил:

– Все пять лет, которые Микеланджело потратил на работу над росписью, он жаловался своим друзья и говорил, как ненавидел этот потолок. – Я уткнулась носом тебе в грудь, вдыхая твой запах, ты погладил меня по голове и, наклонившись, продолжил шептать мне на ухо:

– Легенда о том, что Микеланджело работал, лежа на спине, не соответствует действительности. Он создал своеобразные подмостки-леса, на которых ему приходилось стоять, запрокидывая голову вверх. – Я приподняла голову и оставила ответный, едва уловимый поцелуй у тебя на шее, и руки в моих волосах напряглись, но ты не остановился:

– Факт номер пять: Микеланджело был основателем гуманизма, существует теория касательно «Сотворения Адама». Ученые полагают, что изображение Бога на красном фоне напоминает очертания человеческого мозга. – Я приподняла голову, изучая на потолке знаменитый мотив. А ты прикусил мочку моего уха и зашептал:

– К тому же Всевышний тут изображен в виде мудрого седобородого старика. Этот образ стал архетипическим, и после Микеланджело практически все стали изображать Бога именно так. – Я покрылась мурашками и нервно сглотнула.

– Я почти впечатлена, и какой же будет последний факт? – хрипло спросила я.

Ты улыбнулся и ответил:

– Смотри вон туда – это «Страшный суд». Практически через четверть века после росписи капеллы Микеланджело призвали сделать еще одну фреску, на этот раз на алтарной стене. На стене уже были фрески Перуджино, но их уничтожили ради нового шедевра. – Ты продолжил шепотом, я потерлась щекой о твою гладковыбритую скулу, ты тяжело вздохнул. – Микеланджело принялся за работу. Но за то время, что прошло между первой и последней работой, в церкви произошли некоторые перемены, наступило время Реформации. «Страшный суд» вызвал не только восхищение, но и яростную критику. Обнаженные образы на фреске признавали непристойными. Микеланджело на удивление стойко переносил все нападки недоброжелателей и продолжал работать, хотя был крайне вспыльчивым и злопамятным человеком. Единственным безмолвным и едким ответом на критику стало появившееся на фреске изображение Бьяджо да Чезена с ослиными ушами – он был одним из самых яростных противников творчества Микеланджело. Обвивающая фигуру змея означает, что этот человек отправляется в ад за свою похоть. – Ты развернул меня к себе и жестом указал на изображенного на стене человека с ослиными ушами, я не смогла сдержать смешок.

– Мне определенно нравится Микеланджело!

Ты наклонился и нежно поцеловал меня в щеку, я видела улыбку, играющую у тебя на губах.

– Все же понтифик велел другим художникам «прикрыть» наготу фиговыми листами, растениями, животными, одеждой, – прошептал ты. Я повернулась, заглядывая тебе в лицо, ты слегка нахмурился и сказал: – Конечно же, шедевру был нанесен ущерб. Другой папа вовсе хотел уничтожить «Страшный суд»: он считал, что фреска слишком откровенна. К счастью, его отговорили.

Ты положил руку мне на плечо и притянул к себе.

– Все, факты закончились. Впечатлены, мадемуазель Лепран?

Я была впечатлена, тобой. Твоим глубоким голосом, твоими прикосновениями, нежными, едва уловимыми поцелуями. Сикстинская капелла ушла на второй план.

– Вроде очень даже впечатлены, – с наглой улыбочкой заявил ты, и я слегка толкнула тебя в грудь.

– Ты был почти у цели, но, как известно, почти не считается.

Я так любила слушать твой смех, в тот момент ты громко расхохотался, тем самым привлекая к себе парочку недобрых взглядов. Ты взял меня за руку и потянул к выходу из капеллы.

– Сложно. сложно впечатлить тебя, Лили, – сказал ты, и я фыркнула.

– Ты просто не стараешься!

Ты переплел наши пальцы, и я помню, как громко билось мое сердце рядом с тобой, Адам.

Знаешь, что я действительно запомнила в Ватикане? Мне врезалась в память «Пьета». Я помню, как ты сказал, что по-итальянски «пьета» означает «жалость». Еще одна работа Микеланджело, которую ты показал мне. Мраморная скульптура Богоматери и мертвого Христа, лежащего у нее на коленях. Она нежна, чувственна и печальна.

– Он создал этот шедевр, когда ему было двадцать три года, – сказал ты, внимательно разглядывая статую, – выглядит так реалистично. На ее благородном лице столько горя.

Да, Адам. Я была согласна с тобой. Каждая морщинка на ее лице, каждая складочка одежды были мастерски переданы в камне. В тот момент я сознала, что и печаль может быть прекрасной.

– Откуда ты все это знаешь? – поинтересовалась я. – Ты словно ходячий учебник по искусству.

– Эпоха Возрождения – любимая тема моей итальянской бабушки. Моя мами просто с ума сходит по Рафаэлю, Леонардо и Микеланджело. Порой мне кажется, эта страсть перешла ко мне как наследственная болезнь.

– Это здорово… – пробормотала я. Мне хотелось сказать тебе, что у меня папа искусствовед и что у меня все в точности наоборот: я возненавидела из-за него все, что касается искусства. Но я промолчала, во-первых, в тот прекрасный день, полный объятий, поцелуев и созерцания шедевров, созданных рукой человека, мне не хотелось вспоминать о плохом. Во-вторых, кто сказал, что я ненавидела искусство? Ты водил меня по залам музея Ватикана, в коллекцию которого входили и Кандинский, и древнеегипетские статуи. Я держала твою руку и наслаждалась этим походом всем сердцем. А факты о Сикстинской капелле и твой шепот до сих пор вспоминаю с невероятной теплотой и с часто бьющимся сердцем. Мне кажется, вместе с любовью к тебе во мне проснулась и любовь к искусству. Ведь твои глаза так сверкали, когда ты смотрел на все это.

– Правда, феноменально, что это все создал человек? – хрипло сказала я, и ты кивнул.

– Именно это поражает и пленяет меня больше всего. Все это сделано руками человека. В эти моменты я начинаю осознавать, что люди невероятно талантливы и для человека нет невозможного.

Я держала тебя за руку. Мне хотелось спросить тебя, правда ли я невероятная? Был ли ты честен, когда первый раз поцеловал меня? Полна ли я возможностей? Возможностей полюбить и быть любимой. Именно это интересовало меня тогда. Но, конечно, я ничего не спросила, ты продолжал крепко держать меня за руку, я смотрела на статую, которой было несколько сотен лет, стояла в невероятно красивом соборе и была благодарна Вселенной, как никогда в своей жизни. Я благодарила ее за встречу с тобой, Адам.

Во второй день нашего пребывания в Риме я еле открыла утром глаза. Ведь мы заснули часа в четыре утра, долго переписываясь. Вайфай так и не починили, но благодаря тебе у меня был интернет 4G. Я даже не помню, о чем мы так долго говорили. Будто весь день не пробыли вместе, словно боялись расстаться даже на несколько часов. Я помню, как засыпала с мыслями о тебе, сон победил, и я сдалась ему в плен, не желая этого, но не в силах сопротивляться. Ты вновь ждал меня в девять утра внизу у стойки регистрации. В тот день я надела то голубое платье, которое купила во Флоренции. Погода обещала быть сказочной, я накрасилась, распустила волосы и побежала по лестнице – не могла даже дождаться лифта, так сильно мне хотелось увидеть тебя. Я подбежала к тебе и крепко обняла. Ты не ожидал этого и уронил папку.

– Вот это я называю доброе утро, – с довольной улыбкой сказал ты и поцеловал меня в губы. Я ответила на поцелуй страстно, с вожделением, казалось, я сильно соскучилась по тебе, несмотря на то что расстались мы всего десять часов назад.

– В этот раз ты взял с собой папку? – оторвавшись от тебя, поинтересовалась я.

– Хочу порисовать сегодня.

Помню, мне позвонила мама, я показала тебе жестом молчать. Ты, как последний клоун, встал по стойке смирно, отдал мне честь и одними губами беззвучно произнес:

– Есть, сэр!

Я еле подавила смех, отвечая на звонок. Мама поинтересовалась, как у меня дела, достаточно ли денег я взяла с собой и когда я планирую возвращаться назад. Если честно, я старалась не думать, что у меня осталось всего два дня с тобой, Адам. Но своими расспросами мама вернула меня с небес на землю.

– Я возвращаюсь послезавтра, – сказала я и видела, как ты нахмурился. Я закончила разговор и взяла тебя за руку. На тебе была голубая майка и темно-синие потертые джинсы. Ты как ни в чем не бывало нацепил на глаза очки, которые делали тебя похожим на рок-звезду, в очередной раз взъерошил волосы и, поудобнее ухватив папку, начал рассказывать о наших планах на сегодня. Мы долго гуляли, где-то останавливаясь, ели мороженое. И все это время я наблюдала за тобой. Рим с его граффити на стенах и мусором на улицах больше не вызывал во мне брезгливости. Все было прекрасно: солнце, зеленые деревья, итальянская речь, звучащая в кафе и магазинах, твоя теплая рука в моей руке, архитектура, здания и площади с фонтанами и толпой туристов. Я влюбилась в Рим, в его руины и древность, в его церкви и вечно опаздывающие автобусы. Помню, я остановилась, и ты бросил на меня непонимающий взгляд.

– Что такое? – спросил ты, и я не знала, что ответить. Мы тогда стояли на широкой красивой площади, я оглянулась вокруг, справа кафе и рестораны, набитые туристами террасы прямо под открытым небом, шумные разговоры посетителей. Слева большая церковь с прекрасным куполом. Посередине огромный фонтан, вокруг которого собралась толпа. А рядом со мной ты, самый прекрасный итальянец из всех, кого я встречала. Собственные мысли казались мне абсурдными, нелепыми, слишком романтичными.

– Как называется эта площадь? – спросила я, стараясь не смотреть на тебя.

– Пьяцца Навона, – ответил ты и приобнял меня, – я тоже обожаю ее за атмосферу праздника, есть в ней что-то дарящее радость.

– Какие факты о ней ты знаешь? – с хитрой улыбкой поинтересовалась я, и ты хмыкнул.

– Она возникла на руинах стадиона Домициана. Этот высокий фонтан называется фонтан Четырех рек. – Затем ты указал на купол: – Церковь Сант-Аньезе-ин-Агоне.

Мы подошли ближе к фонтану.

– Неужели это и есть вся информация об этом месте? Точно не впечатляет.

Ты рассмеялся и обнял меня.

– Я люблю Рим за то, что он словно галерея под открытым небом. Фонтан – работа Бернини, – начал ты.

Я подняла голову и посмотрела на высокий обелиск: под ним мастер сотворил из камня пещеру, белый мрамор волной взмывал вверх, на ней восседали четыре массивные фигуры.

– Семь фактов? – заинтригованно спросила я, и ты задумчиво почесал подбородок.

– Не знаю, наберется ли семь. Но кое-что точно знаю.

– Например?

– Например. Я помню, что заказчиком этого памятника был Иннокентий X, папа римский – глава семьи Памфили, еще знаю, что обелиск датируют первым веком нашей эры, он был привезен в Рим императором Каракаллой из Египта. Грани обелиска украшены изображениями правителей Рима, которые одеты как фараоны. Это своеобразный символ превосходства христианской веры над язычеством.

– Как претенциозно! – гнусавым голосом заявила я. – А почему «фонтан Четырех рек»?

– Статуи символизируют богов четырех великих рек того времени, – ты взял меня за руку и повел по кругу, указывая на скульптуры: – Дунай, Ганг, Ла-Плата и Нил. Смотри, – ты кивнул в сторону одной из них, – Дунай держит в руке свиток с высеченными эмблемами папства и геральдическими символами рода Памфили. Под изваянием Ла-Платы лежат монеты – символ процветания Америки. Ганг держит весло – символ развитой навигации Индии. А у Нила закрыты глаза, словно он не может смотреть на здание перед собой. Таким образом Бернини выказал неуважение своему сопернику Борромини. Ведь напротив статуи Нила возвышается его творение. – Ты показал на церковь Сант-Аньезе.

– Ты серьезно? – фыркнула я. – Ох уж эти люди искусства! Какие они все-таки пакостники!

Ты рассмеялся и чмокнул меня в лоб.

– Есть такое, но, несмотря ни на что, Бернини был гением! Смотри, он не только передал пейзажи континентов, каждой реки, но и воссоздал погодные явления: можно заметить, как ветер треплет листья пальмы между Гангом и Нилом, – закончил ты и заглянул мне в глаза. – Однако существует теория, что Бернини лишь нарисовал эскиз фонтана, а работу выполнили его ученики. Знатоки утверждают, что в ней нет той плавности и элегантности, которой славился мастер.

– Не могу согласиться или не согласиться: не помню, видела ли другие его работы.

– Я тебе сегодня покажу, – пообещал ты.

Я слушала тебя очень внимательно, рассматривала все, о чем ты говорил. Твой проникновенный, приятный голос открывал для меня новый мир. И этот мир вызывал во мне столько восхищения и вдохновения. Я поддалась наплыву эмоций, встала на носочки и прильнула к твоим губам. Мы стояли совсем близко к очередному шедевру Вечного города, брызги фонтана попадали мне на руку, охлаждая разгоряченную на солнце кожу. А я пробовала на вкус твой язык, переплетала его со своим и хотела раствориться в этом моменте окончательно. Ты приподнял меня за талию и отвечал на мой поцелуй так ласково и волшебно. Я тогда подумала, Адам: любовь, рожденная в Вечном городе, может ли она быть вечной? Тогда я так отчаянно хотела, чтобы ответ на этот вопрос был «да!». Сейчас же я понимаю, что это невозможно и глупо – надеяться на вечную любовь. Мы нехотя оторвались друг от друга, твоя папка валялась рядом с нами, когда именно ты уронил ее, я так и не поняла. А затем к нам подбежал парень и вручил бумагу, которая была сделана на манер старой газеты. Заголовок кричал «Добро пожаловать в Рим!», а прямо под ним была напечатана наша черно-белая фотография. На которой мы столь страстно целуемся, забыв обо всем на свете.

– Ноу мани! – быстро бросил парень и убежал в центр площади к стилизованному под старинный фотоаппарату, из которого, к удивлению, прямо на наших глазах вылез свеженький снимок, и паренек поспешил вручить его другим туристам со своим коронным «ноу мани». Фотоаппарат был на трех ножках, рядом лежала огромная черная шляпа, и мелочь сверкала в ней на солнце.

– Думаю, туристы щедро его благодарят, – засмеялась я, забирая у тебя из рук «газету», – это очень крутой способ заработать! И главное – оригинальный.

Ты, улыбаясь, полез в карман и вытащил пару монет.

– Считаю, и нам тоже необходимо сказать ему спасибо.

Взяв за руку, ты потянул меня к черной шляпе, в которую звонко кинул монеты.

А сейчас я пишу тебе и смотрю на эту самую «газету». Это единственная оставшаяся у меня наша фотография. Черно-белая, неважного качества, но зато момент, который на ней запечатлен, – бесценен. На снимке мы останемся навеки влюбленными, целующимися в Вечном городе Риме на площади Навона. Юбка моего платья развевается от легкого ветерка, мои руки обвивают твою шею, а твои сомкнуты вокруг моей талии, держат меня крепко, сильно, приподнимая над землей. И ты целуешь меня, а я тебя. Магия жизни. Волшебство любви.

Тот вечер мы заканчивали на шумной террасе кафе, вокруг бегали мальчики с розами в руках и, пользуясь романтичной обстановкой теплого вечера, продавали их беззаботным туристам.

– For your lady! – кричали они на английском с едва понятным произношением. И ты тоже пал их жертвой, Адам. Ты купил мне нежно-розовую розу, с пышным благоухающим бутоном.

– For my lady! – с иронией в голосе произнес ты, передавая мне цветок.

Огни города сверкали в ночи, мы пили вино, ели пасту. Я заказала карбонару, ты – пасту с соусом песто. И мы воровали друг у друга спагетти. В тот момент я была самой счастливой девушкой на земле. Я так благодарна тебе за эти моменты. Не могу перестать любить тебя, ведь все мои самые счастливые моменты были прожиты вместе с тобой. Я не могу перестать мечтать о тебе. Ты синоним слова «счастье» для меня, Адам. Ты и только ты. Как бы наивно и глупо это ни звучало.