Глава 28

Краснов заметил это в октябре.

Не в первый раз заметил — давно уже видел. Но в октябре стало нельзя не замечать: Колян пришёл во вторник с запахом. Не сильным — лёгким, утренним, тем особым запахом, который бывает, когда пили вчера и не всё вышло со сном. Мастер второго участка Горелов видел — Краснов понял по тому, как тот смотрел в спину Коляну. Не доложил. Промолчал, как молчат о вещах, которые стали нормой.

Краснов тоже промолчал в тот день. Думал.

Он знал, что будет. В той жизни — знал. Колян сопьётся, дети уедут, жена уйдёт, и он останется в той же общаге, только один. Это была судьба, которую Краснов помнил как факт. Но факт той жизни — не обязательно факт этой. Он сам был тому доказательством.

Что он мог сделать?

Он думал об этом давно, с самого начала. Решение, к которому пришёл тогда, было простым: быть рядом. Не опекать, не поучать — просто рядом. Он выполнял это правило шесть лет. Перевёл Коляна на свой участок в 1983-м — тихо, без объяснений, просто предложил, Колян согласился. Участок был другой: другие стандарты, другая атмосфера, другие люди вокруг. Среда была лучше.

Помогло — частично. Колян работал лучше, чем мог бы. Пил меньше, чем в той жизни — Краснов был уверен, хотя сравнивать было не с чем напрямую. Но в октябре — запах.

Он пришёл к Коляну в пятницу вечером. Не на работе — домой. Колян жил теперь в семейном общежитии, двумя этажами ниже — женился на Нине из бухгалтерии в 1981-м, двое детей, младшему год. Краснов постучал.

Нина открыла дверь — увидела Краснова, удивилась немного, но впустила. Колян сидел на кухне, смотрел телевизор. Обернулся.

— О, Витёк. Ты чего?

— Поговорить.

Нина ушла с детьми в комнату — быстро, без вопросов. Краснов сел напротив Коляна. Телевизор продолжал что-то говорить. Колян убавил звук.

— Ну, — сказал он.

Краснов смотрел на него. Колян смотрел в ответ — спокойно, без защиты. Это было в нём всегда: он не защищался от разговоров, просто ждал, что скажут.

— Во вторник утром от тебя пахло, — сказал Краснов.

Колян не отводил взгляд. Помолчал.

— Горелов сказал?

— Нет. Я сам видел.

— А, — сказал Колян. Ещё помолчал. — Ну да. Было.

— Часто так?

— Нет. Иногда.

Краснов смотрел на него. Колян смотрел на стол.

— Витёк, — сказал он. — Я знаю, к чему ты. Не надо.

— Я не к чему. Я спрашиваю.

— Ты спрашиваешь потому что к чему-то. — Колян сказал это без злости, просто констатировал. — Ты всегда так. Спрашиваешь, но уже знаешь, что хочешь сказать.

Краснов промолчал. Это было правдой.

— Нормально всё, — сказал Колян. — У меня нормально. Иногда пью с мужиками, иногда чуть больше. Как у всех.

— Как у всех — это неплохая норма, — сказал Краснов. — Только у тебя дети маленькие.

Колян посмотрел на него — быстро, коротко.

— Я знаю.

— Знаю, что знаешь.

Помолчали. За стеной тихо плакал младший — Нина тихо что-то говорила, ребёнок умолк.

— Витёк, — сказал Колян наконец. — Ты чего хочешь? Скажи прямо.

Краснов думал. Что он хотел — сложный вопрос. Он хотел, чтобы Колян не сопился. Он хотел, чтобы дети росли с отцом, который в порядке. Он хотел, чтобы в той жизни, которую он помнил, сложилось иначе — но та жизнь была не здесь.

— Я хочу, чтобы ты позвонил мне, когда будет плохо, — сказал он. — Вместо того чтобы пить.

Колян смотрел на него.

— И что?

— И поговорим. Или пойдём куда-нибудь. Или просто посидим.

— Ты мне не нянька.

— Нет. Друг.

Тишина. Длинная — для Коляна, который обычно не молчал долго.

— Ладно, — сказал он наконец. Тихо, почти себе. — Ладно.

Краснов встал. Колян тоже встал — по привычке, когда гость уходит.

— Витёк, — сказал он у двери. — Ты странный.

— Знаю.

— Но это не плохо.

— Знаю.

Колян усмехнулся — той самой усмешкой, которую Краснов помнил с общаги: добродушной, немного растерянной, когда разговор получился не таким, каким ожидался.

Краснов вышел. Поднялся к себе. Рита уже укладывала Андрея — три года, укладывался долго, каждый раз требовал историю. Краснов прошёл мимо, заглянул: Андрей лежал и смотрел на мать серьёзно, слушал. Краснов не зашёл — не мешал.

Лёг. Смотрел в потолок.

Думал о Коляне. О том, что разговор был правильным — или нет. Он не знал. Нельзя было знать: Колян не обещал ничего конкретного, просто сказал «ладно». Это могло означать что угодно от «понял» до «дай покоя».

Он думал о том, что людей нельзя спасти от них самих. Это он знал из обоих жизней — одна из немногих вещей, которая была одинаково правдой в обоих мирах. Можно создать условия, можно быть рядом, можно сказать правду однажды. Остальное — человек делает сам.

Он сделал, что мог. Если Колян позвонит — хорошо. Если нет — он позвонит снова. Через месяц, через два. Просто так, не по поводу. Это и было «просто быть рядом».

Рита вошла — тихо, Андрей заснул. Легла рядом. Спросила шёпотом:

— Ты где был?

— У Коляна.

— Всё хорошо?

— Не знаю, — сказал Краснов честно. — Посмотрим.

Рита ничего не спросила. Они лежали в темноте, и за окном был октябрь, и завод светился в ночи, и Краснов думал о Коляне и о том, что единственное, что он мог сделать — сделал. Остальное не его.

Колян позвонил через три недели. В пятницу вечером, поздно.

— Витёк, — сказал он в трубку. — Ты говорил — если что.

— Говорил.

— Ну вот. Плохо немного.

— Выходи. Я спущусь.

Они сидели на лавочке во дворе час. Было холодно — ноябрь. Колян говорил про работу, про Нину, про то, что младший болеет и не спит, и Нина не спит, и он не спит, и всё это накапливается. Краснов слушал. Иногда спрашивал. Не советовал — слушал.

Потом Колян замолчал. Посмотрел на тёмные окна корпуса.

— Лучше, — сказал он.

— Хорошо.

— Ты странный, — сказал Колян снова — то же слово, что и три недели назад у двери.

— Знаю.

Колян встал. Постоял.

— Ладно. Пойду. Нина, наверное, ждёт.

— Иди.

Он ушёл. Краснов остался на лавочке ещё немного. Смотрел на завод. Огни в ночи, дальний шум третьей смены.

Позвонил, подумал Краснов. Это было немало.