Глава 11

Существует тонкая грань между человеком и животным. Говорят, что цивилизация – это всего лишь тонкий слой лака на диком дереве наших инстинктов. И достаточно одной царапины, чтобы проступила настоящая сущность. Я никогда не думала, что узнаю, насколько это чудовищная правда. Я стояла посреди его покоев, и мои ноги дрожали. Не от страха – от бешеной ярости. Я расплачивалась за преступление, которого не совершала. – Подойди. – его голос не был громким, но прозвучал как удар хлыста. Я подняла глаза на Асада. Он сидел в низком кресле, закинув ногу на ногу, будто речь шла о деловых переговорах, а не о моем наказании. Его длинные пальцы поглаживали рукоять плети, лежавшей на подлокотнике. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось мучительной болью в висках. – Я не нарушала правил. – мой голос предательски дрогнул. – Это всё подстроено. Уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки, но глаза остались холодными, как осколки обсидиана. – Ты публично оскорбила первую наложницу. Ты опрокинула благовония во время молитвы. Ты осквернила святыню моего дома. – он говорил размеренно, словно зачитывал смертный приговор. – И теперь ты лжёшь мне в лицо. Мой язык приклеился к нёбу. – Хозяин, пожалуйста… – прошептала я, но он уже поднялся. В два шага он оказался рядом. Его присутствие обрушилось на меня своей непередаваемой грубой мужской силой, тестостероном, от которого у меня кружилась голова. Он как ураган – нечто неотвратимое, сокрушительное. От него пахло сандалом и чем-то животным, первобытным. Моё тело предательски откликнулось на этот запах, и я возненавидела себя за это. – К колонне. – приказал он, и я услышала в его голосе что-то новое. Жуткое предвкушение. Колонна из белого мрамора возвышалась в центре комнаты. На ней были вбиты кольца на уровне головы человека. Я знала, для чего они предназначены. Слышала ужасающий шёпот других наложниц. – Я не подчинюсь. – мой голос звучал жалко даже для меня самой. Он рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли веселья. – Ты думаешь, у тебя есть выбор? Его рука внезапно оказалась на моём горле, и мир сузился до этой точки контакта. Он не сжимал сильно – просто давал понять, что может. В его глазах плескалось что-то тёмное, голодное. Я задыхалась не от нехватки воздуха, а от осознания своей абсолютной беспомощности. – Я могу сломать тебя множеством способов, маленькая русская. Но я предпочитаю видеть, как ты сломаешься сама. Он подтолкнул меня к колонне, и моё тело подчинилось, хотя разум кричал о сопротивлении. Мои руки подняли над головой, закрепили в железных браслетах. Холод металла обжёг запястья. Я стояла, прижавшись щекой к прохладному мрамору, и чувствовала, как по позвоночнику пробегает электрический ток страха. Вы когда-нибудь задумывались, почему во всех древних культурах был ритуал жертвоприношения? Потому что глубоко внутри мы все знаем – за свободу всегда нужно платить кровью. – Знаешь, Злата. – его голос звучал почти ласково, пока он ходил вокруг меня. – У тебя удивительная кожа. Такая светлая. На ней всё будет видно так ярко. Мои лёгкие шёлковые одежды сорвали одним резким движением. Ткань с шелестом упала к ногам. Воздух комнаты касался обнажённой кожи, и мурашки бежали по всему телу. Стыд обжигал сильнее, чем могла бы обжечь плеть. – Пожалуйста. – прошептала я, ненавидя себя за мольбу, но не в силах сдержаться. – Я не делала этого. – Одного урока должно хватить. – сказал он. – Чтобы ты запомнила, кому принадлежишь. Удар обрушился без предупреждения. Острая боль рассекла спину от правого плеча до левого бедра. Я закусила губу, чтобы не закричать. Металлический привкус крови заполнил рот. Одного удара хватило, чтобы мои ноги подкосились, и только оковы удерживали меня в вертикальном положении. – Кричи. – приказал он. – Я хочу слышать твой голос. Я мотнула головой, прижимаясь лбом к мрамору. По щекам текли слёзы, но я молчала. Это было единственное, что у меня осталось – моё проклятое молчание. Самое страшное в боли – не её интенсивность, а то, как она стирает границы твоего «я». Когда тебе по-настоящему больно, ты становишься просто сосудом для страдания. Ничего больше не остаётся. Я висела на оковах, тяжело дыша. Каждый вдох причинял боль, словно ребра превратились в раскалённые прутья, вонзённые в лёгкие. Я услышала, как плеть упала на мраморный пол. Потом почувствовала его присутствие за спиной. Он стоял так близко, что я ощущала жар его тела. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, словно он пробежал долгий путь. – Удивительно. – прошептал он, и его голос звучал иначе – хрипло, интимно. – Ты выдержала удар и не закричала. Ты всё равно держишь голову высоко. Его пальцы прикоснулись к моей спине, прослеживая рубец от плети. Я вздрогнула, ожидая новой боли, но вместо этого почувствовала странное облегчение. Его прикосновения были почти… нежными? – Ты сильнее, чем я думал, русская девочка. Предательство собственного тела – самое горькое из всех предательств. Когда ты понимаешь, что твоя плоть не подчиняется разуму, что она живёт по своим законам – законам инстинкта и желания. Его руки скользнули вниз по моим бокам, оставляя за собой дорожки мурашек. Прикосновения были невесомыми, как трепет крыльев бабочки, но оставляли после себя огненные следы. Я задрожала, но уже не от страха – от чего-то другого, запретного, чему не хотела давать имя. Мое тело напряглось, как струна, когда его пальцы очертили линию позвоночника, осторожно обходя рану от плети. – Знаешь, почему я выбрал тебя на аукционе? – прошептал он, его губы так близко к моему уху, что я чувствовала тепло его дыхания на чувствительной коже. – Я увидел в твоих глазах огонь, который никто не смог погасить. Даже там, даже тогда – ты горела. Значит, это ОН меня выбрал, а не его люди? Он лично. Его ладонь скользнула вниз по моей спине, замедляясь на изгибе поясницы, заставляя меня прогнуться. Горячая волна прокатилась от места его прикосновения вниз, к животу, сворачиваясь там тугим узлом сладкого напряжения. – Ты могла бы быть моей королевой, а не рабыней. – продолжил он, и его дыхание обожгло мою шею. – Если бы только научилась подчиняться. Я закусила губу, борясь с предательским стоном, когда его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра. Легкое, едва ощутимое прикосновение, от которого мышцы сами собой напряглись в ожидании. Мое тело больше не принадлежало мне – оно жило своей жизнью, откликаясь на каждое движение его рук с пугающей готовностью. Его ладонь поднялась выше, обхватила моё бедро, властно притянула к себе. Я почувствовала его член, длинный, каменный, прижимающийся к моим ягодицам через ткань его одежд, и к своему стыду ощутила, как внутри меня разливается влажный жар. – Ты сопротивляешься мне днем и жаждешь меня ночью. – прошептал он, медленно проводя кончиками пальцев по изгибу моей шеи к ключице. – Твои глаза говорят «нет», но твое тело… оно кричит «да». Я ударил тебя… я причинил тебе боль. А я же могу и пожалеть. Приласкать. Его рука скользнула вперед, обхватывая мою грудь. Большой палец описал круг вокруг соска, и он мгновенно затвердел, отзываясь на прикосновение острым уколом удовольствия, от которого перехватило дыхание. Я прикусила губу до крови, чтобы не издать ни звука. – Ты хочешь этого. – это был не вопрос, а утверждение. – Твоё тело не умеет лгать, в отличие от твоих уст. Он чуть сжал мой сосок между пальцами, и острое наслаждение пронзило меня насквозь, заставив выгнуться в оковах. По телу пробежала дрожь, ноги стали ватными. Только цепи удерживали меня в вертикальном положении. Представьте, что всё, во что вы верили о себе, оказалось ложью. Что внутри вас живёт кто-то другой – кто-то, кого вы не знаете и боитесь узнать. Его рука медленно скользила вниз, по животу, оставляя за собой след из мурашек. Каждый миллиметр моей кожи словно обострился, стал невыносимо чувствительным. Время растягивалось, как тягучий мед. Я ловила себя на том, что затаила дыхание в ожидании, когда его пальцы доберутся туда, где пульсировал центр моего предательского желания. Он не торопился. Его пальцы выводили невидимые узоры на моем животе, опускаясь всё ниже, но останавливаясь на границе лобка. Каждое его прикосновение разжигало огонь внутри меня, и ненависть к нему смешивалась с постыдным, отчаянным желанием, чтобы он продолжал. – Скажи, что ты хочешь этого. – его голос звучал хрипло, почти требовательно. – Скажи это. Я стиснула зубы, решив, что лучше умру, чем попрошу его о чем-то. Но моё тело предавало меня, выгибаясь навстречу его руке, безмолвно умоляя о большем. – Упрямая. – усмехнулся он, и в его голосе слышалось восхищение. – Я люблю приручать диких кошек. Его рука наконец опустилась ниже, пальцы скользнули между моих бедер, нашли клитор и сжали, чуть перекатывая. Я вздрогнула, как от удара током. Никто и никогда не прикасался ко мне там, и ощущения были настолько острыми, что граничили с болью. Он начал медленно массировать эту точку кончиками пальцев, и я прикусила губу до крови, чтобы сдержать стон. Волны жара поднимались от его пальцев по всему телу, заставляя меня дрожать и выгибаться в оковах. Боль от удара плетью отступала, смешиваясь с новыми ощущениями, создавая гремучую смесь, от которой перехватывало дыхание. – Ты такая влажная. – прошептал он мне на ухо, и его слова обожгли не хуже плети. – Такая готовая. Для меня. Его палец скользнул внутрь меня, и я не смогла сдержать тихий вскрик. Ощущение было одновременно чужеродным и правильным. Мое тело раскрывалось навстречу его прикосновениям, как цветок под лучами солнца. – Такая тесная. – его голос стал еще ниже, в нем слышалось едва сдерживаемое желание. – Девственница. Не наврала….моя маленькая золотая козочка. Он добавил второй палец, растягивая меня, подготавливая к чему-то большему. Другой рукой он продолжал ласкать мой клитор, и два источника наслаждения сливались в один пожар, пожирающий меня изнутри. Мир сузился до этих двух точек контакта – его пальцев внутри меня и снаружи. Всё остальное перестало существовать – не было ни гарема, ни плети, ни наказания. Только его прикосновения и растущее напряжение внутри меня, которое достигало невыносимого предела. Он ласкал меня долго, методично, словно изучая карту неизвестной территории. Каждый раз, когда я приближалась к краю, он замедлялся, не позволяя мне упасть в бездну наслаждения. Это была изощренная пытка – слаще и страшнее, чем удар плети. Мое дыхание стало прерывистым, ноги дрожали. По телу разливался жар, пульсирующий в такт движениям его пальцев. Я кусала губы, чтобы не умолять его о большем, но мои бедра сами двигались навстречу его руке, выдавая меня с головой. И вдруг он убрал пальцы. – Маленькая, мокрая сучка… оргазм надо заслужить, выпросить, вымолить. Так что сегодня ты останешься голодной. И только попробуй закончить сама… за это жестоко бьют по пальцам, а иногда и ломают. Твоего тела могу касаться только Я. И ты не кончишь, пока Я не захочу. Ты принадлежишь МНЕ. Забудь о своей прошлой жизни. Ее нет. Есть я и мои законы. Я купил тебя, чтобы ты меня развлекала, и это всегда будет ПО МОИМ правилам. Я ненавидела своё тело за эту реакцию, ненавидела себя за то, что находила наслаждение в прикосновениях человека, который только что причинил мне боль. Но даже сквозь эту ненависть пробивалось ужасающее осознание – я хотела большего. Хотела его всего. Слёзы текли по щекам – на этот раз не от физической боли, а от понимания, что что-то во мне безвозвратно изменилось. Потом он отстранился, и я услышала шорох одежды. Оковы внезапно разомкнулись, и я упала на колени, не в силах удержаться. Мрамор пола был холодным, и этот холод отрезвлял. Асад обошёл меня и встал напротив. Его дыхание уже выровнялось, лицо снова стало непроницаемой маской. Только в глазах плескалось что-то новое – смесь удовлетворения и… чего-то еще… я не могла дать этому названия. – Завтра ты будешь носить одежду, которая покажет всем след твоего наказания. – сказал он ровным голосом. – Пусть все видят, что бывает с теми, кто нарушает мои правила. Я молчала, глядя в пол. Сил не было даже на ненависть. Он наклонился и взял меня за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. – Но знай, Злата. – его голос звучал почти ласково. – Не нужно меня злить. Кто знает, может, в следующий раз я прикажу снять с тебя кожу. В его взгляде мелькнуло что-то хищное. Жуткое чудовище с лицом божественной красоты. – Ты заслуживаешь моего внимания, русская девочка. И ты его получишь. Он отпустил мой подбородок и выпрямился. – Закария придёт за тобой через час. Он отведёт тебя в лечебные купальни. Я не хочу, чтобы твоя кожа была испорчена шрамами. Но рубец останется… и ты всегда будешь помнить о нем. Ничто так не учит послушанию, как боль. Мы забываем счастье, забываем радость, а боль мы помним всегда. С этими словами он вышел, оставив меня на холодном полу – израненную, униженную и странно опустошённую. Кто бы мог подумать, что боль может быть такой многогранной. Что в ней можно потеряться, как в лабиринте зеркал, где каждое отражение показывает тебе новую версию тебя самой. Но никогда – настоящую. Я сидела, обхватив колени руками, и плакала – не от боли, а от осознания, что во мне открылась какая-то тёмная дверь, за которой скрывалось что-то, чему я боялась дать имя. Что-то, что отзывалось на прикосновения Асада, что тянулось к нему, несмотря на боль и унижение. Моя спина горела огнём, рана пульсировала в такт сердцебиению. Тело всё ещё помнило его прикосновения, каждую точку, к которой прикасались его пальцы. Я чувствовала себя оскверненной не столько его действиями, сколько своей реакцией на них. Где-то в глубине души зарождался страх, который был сильнее страха перед плетью. Страх перед тем, что я могу полюбить своего мучителя. Что боль и наслаждение в его руках сплетутся в один клубок, и я уже не смогу их разделить. Капли крови с моей спины падали на белый мрамор, расцветая алыми цветами. Я смотрела на них, и мне казалось, что это моя душа по капле вытекает из меня, оставляя пустую оболочку. В каждом из нас живёт чудовище. И иногда для того, чтобы его разбудить, достаточно встретить другое чудовище – того, кто увидит в твоих глазах отражение своей собственной тьмы. Когда Закария пришёл за мной, я уже не плакала. Моё лицо было сухим, как пустыня вокруг этого проклятого дворца. Я позволила поднять себя с пола и накинуть лёгкую накидку на израненные плечи. – Он никогда не менялся после наказания. – тихо сказал Закария, помогая мне идти. – Никогда не приказывал лечить следы плети. Я не ответила. Что я могла сказать? Что мой мучитель проявил каплю милосердия? Что это должно меня утешить? Но глубоко внутри, там, где жила та новая, тёмная часть меня, шевельнулось что-то похожее на надежду. Или на её извращенную версию. Существует только один способ пережить ад – стать его частью. Принять его законы, его боль, его тьму. И возможно, однажды, эта тьма станет твоим единственным светом. Я шла по коридорам гарема, чувствуя на себе взгляды других женщин. В их глазах читалось всё – страх, сочувствие, злорадство. Света стояла у своих покоев, и на её лице играла едва заметная улыбка. Она добилась своего – я была сломлена, унижена, наказана. Но она не знала главного. Не знала, что в момент наивысшей боли и унижения что-то во мне проснулось – что-то тёмное и сильное. Что-то, что жаждало не свободы, а власти. Власти над тем, кто считал, что владеет мной. Я посмотрела на Свету и впервые улыбнулась ей – улыбкой, от которой она побледнела и отступила на шаг. Игра только начиналась.