Глава 10

Утреннее солнце заливало молельный зал гарема янтарным светом, просачиваясь сквозь резные окна с цветными стеклами. В другой ситуации я, возможно, залюбовалась бы этой игрой света на мраморном полу, но не сегодня. Сегодня внутри меня бушевала настоящая буря. Три недели. Три проклятые недели в этой золотой клетке. Три недели притворства, подчинения, попыток выжить. Каждый день – новое унижение, каждый час – напоминание о том, что теперь я чья-то собственность. И с каждым днем внутри меня нарастало сопротивление, копилась ярость, которая требовала выхода. Самира выстроила наложниц в ряд для утренней молитвы. Меня поставили в конец, как самую новую и неопытную. Ненавижу эту церемонию. Ненавижу эту показную набожность, за которой скрывается рабство и унижение. – Пора приветствовать новый день и вознести хвалу Аллаху. – произнесла Самира, обходя ряд женщин с чашей благовоний. – И помолиться за благополучие нашего господина. Я смотрела на нее, не скрывая презрения. За благополучие "господина"? Человека, который покупает женщин на аукционе, как породистых лошадей? Человека, который держит нас взаперти, чтобы использовать для своего извращенного удовольствия? Справа от меня стояла Света, с таким благочестивым видом, словно всю жизнь только и делала, что молилась арабским богам. Она бросила на меня короткий взгляд и чуть заметно улыбнулась, словно говоря: "Смирись, так легче". Но я не хотела смиряться. Я не могла. Что-то внутри меня восставало против этой мысли. Самира остановилась передо мной, протягивая чашу с тлеющими благовониями. Запах сандала и мускуса ударил в ноздри – слишком сильный, слишком навязчивый. Как всё в этом месте – чрезмерное, показное, лишенное истинной красоты. – Возьми благовония и поклонись перед святыней. – приказала Самира. Я посмотрела на нее, и внезапно вся абсурдность моего положения обрушилась на меня, как лавина. Я, Злата Северова, дочь проповедника, стою в гареме арабского шейха и должна молиться чужому богу. Меня купили, как вещь, привезли в золотую клетку и теперь ожидают, что я буду благодарна? – Нет. – слово вырвалось само собой, громче, чем я ожидала. Самира замерла, её глаза расширились от удивления. – Что ты сказала? – переспросила она тихо, словно давая мне шанс исправиться. Но внутри меня словно прорвало плотину. Вся боль, всё унижение, весь страх последних недель превратились в ярость, которая хлынула через край. – Я сказала – нет. – мой голос звенел в тишине зала. – Это не моя вера. Я не буду кланяться вашему богу и молиться за благополучие человека, который купил меня, как вещь. Наложницы ахнули в унисон. Лицо Самиры исказилось от гнева и шока. – Ты оскорбляешь святыню. – прошипела она. – Ты оскорбляешь нашего господина. – Господина? – я рассмеялась, и мой смех звучал пронзительно в гробовой тишине зала. – Он мне не господин. Я никогда не покорюсь вашему шейху, никогда. Я шагнула вперед, к Самире, с вызовом глядя ей в глаза. На её лице читался животный страх – она не привыкла к сопротивлению, к тому, что кто-то осмеливается бросать вызов установленному порядку. – Ты поплатишься за свои слова. – прошептала она. – Лучше умереть стоя, чем жить на коленях. – ответила я, цитируя фразу, которую часто повторял мой отец. В порыве эмоций я взмахнула рукой, и моя ладонь задела чашу с благовониями. Я не хотела этого делать, это был случайный жест, но результат оказался катастрофическим. Чаша взлетела в воздух, описала дугу и с грохотом упала на мраморный пол, рассыпая тлеющие угли и ароматические травы. Несколько углей попали на край молитвенного ковра, и тонкая шерсть начала тлеть, испуская сизый дымок. – Пожар. – закричала кто-то из наложниц. – Она осквернила святыню. – вторила другая. Самира смотрела на меня глазами, полными ненависти. – Ты заплатишь за это, русская дрянь. Я замерла, глядя на тлеющий ковер. Я не хотела этого. Я хотела лишь отстоять свое право не участвовать в ритуале, но теперь я перешла черту, за которой не было возврата. Я перевела взгляд на Свету. Она единственная не выглядела испуганной или возмущенной. В её глазах читалось… удовлетворение? Она поймала мой взгляд и едва заметно улыбнулась, словно радуясь моему падению. Двери зала распахнулись, и вбежали двое евнухов, привлеченные шумом. – Что здесь происходит? – спросил старший из них, оглядывая сцену разгрома. – Она осквернила святыню. – закричала Самира, указывая на меня дрожащим пальцем. – Она оскорбила нашего господина и отказалась молиться за него. Евнухи переглянулись. Старший кивнул младшему, и тот быстро вышел из зала. – Схватите её. – приказал старший, и двое стражников, дежуривших у входа, двинулись ко мне. Я попыталась отступить, но путь к отступлению был отрезан. Стражники схватили меня за плечи, заломили руки за спину. Боль пронзила плечевые суставы, но я стиснула зубы, не желая показывать слабость. – Я не сделала ничего плохого. – крикнула я, глядя прямо в глаза Самире. – Я лишь отказалась участвовать в ритуале, который противоречит моей вере. Это был несчастный случай. Но мой голос потонул в возмущенных криках наложниц. Никто не хотел меня слушать. Света стояла с опущенными глазами, воплощение покорности и невинности. Лицемерка. Она наслаждалась моим падением. – Уведите её. – скомандовал евнух. – Господин сам решит, какое наказание она заслуживает. Меня выволокли из зала, протащили по коридорам гарема. Женщины выглядывали из своих комнат, провожая меня взглядами – кто-то с ужасом, кто-то с сочувствием, кто-то с плохо скрываемым злорадством. Я держала голову высоко, несмотря на боль и страх. Они могли сломать мое тело, но не мой дух. Стражники привели меня в маленькую комнату без окон, с голыми каменными стенами. Здесь не было ничего, кроме низкой деревянной скамьи. Меня грубо толкнули внутрь и заперли дверь. Я осталась одна в полумраке, с бурей эмоций внутри. Адреналин схлынул, оставив после себя опустошение и дикий страх. Что я наделала? Что теперь со мной будет? Первый порыв бунта прошел, и теперь я начинала осознавать ужасающие последствия своих действий. Я слышала истории о жестокости Асада, о том, как он наказывает непокорных. Будет ли он пытать меня? Убьет? Или есть наказания похуже смерти? Но даже сейчас, сидя в этой каменной клетке, я не могла заставить себя пожалеть о своем поступке. Да, я испугалась последствий, но не самого акта сопротивления. В тот момент, когда я сказала "нет", я впервые за долгие недели почувствовала себя собой – Златой Северовой, а не безымянной наложницей. Я не знаю, сколько времени провела в этой комнате. Час? Два? Пять? Без окон, без часов время растягивалось, как резина. Я сидела на скамье, обхватив колени руками, и пыталась собраться с мыслями, придумать, что сказать, как объяснить свое поведение. Наконец, дверь открылась. На пороге стоял Закария, лицо его было бесстрастным, но в глазах читалось что-то похожее на сожаление. – Повелитель требует тебя к себе. – сказал он тихо. – Закария. – я поднялась со скамьи. – Ты должен мне поверить. Я не хотела осквернять святыню. Это был несчастный случай. Он опустил глаза. – Это не имеет значения. Ты нарушила законы дома. Ты оскорбила веру. Повелитель будет судить тебя. Меня снова схватили стражники. Вывели из маленькой комнаты, повели по другим коридорам – более широким, более богато украшенным. Мы покинули женскую половину дворца и вошли в мужскую, где я ещё ни разу не была. Мое сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот проломит ребра. Страх сжимал горло ледяной рукой. Что сделает со мной Асад? Я слышала истории о его жестокости, видела следы плети на спинах служанок. Наконец, мы остановились перед массивными дверями из темного дерева, инкрустированными серебром и слоновой костью. Закария коротко постучал, и двери открылись словно сами собой. Сейчас я увижу его снова. Сейчас узнаю свою судьбу. И внутри меня боролись два чувства – смертельный ужас и какое-то странное, предательское возбуждение от предстоящей встречи.