Глава 14

Самое страшное в неволе – это не ограничение свободы. Не постоянный страх. Даже не унижение. Самое страшное – это когда ты начинаешь привыкать. Когда цепи уже не кажутся такими тяжёлыми. Когда взгляд хозяина становится важнее собственных желаний. Когда в тебе умирает что-то важное, но ты этого уже не замечаешь, потому что боль притупилась. Это – настоящая смерть. Смерть души. Утро начиналось как обычно – с грохота ключей и шелеста шёлковых одежд служанок, приносящих завтрак. Но что-то в воздухе ощущалось иначе. Что-то плотное, вязкое, липкое, как предчувствие беды. Я поднялась с постели, морщась от лёгкой боли в спине – след от плети почти зажил, но память о боли никуда не делась. Служанки не смотрели мне в глаза. Обычно они были бесшумными тенями, но сегодня я чувствовала, как они украдкой бросают на меня взгляды, полные странной смеси жалости и предвкушения. Как зрители в цирке перед выходом львов. Они что-то знали. Что-то, чего не знала я. – Что происходит? – спросила я у самой молодой служанки, хрупкой девушки с огромными глазами, в которых застыл вечный испуг. Она вздрогнула, как от удара хлыста, и ещё ниже опустила голову. – Сегодня… – начала она, но осеклась, когда старшая служанка бросила на неё предупреждающий взгляд. – Сегодня что? – я схватила девушку за запястье, чувствуя, как под моими пальцами бешено бьётся пульс. – Говори. – Сегодня день цепей, – прошептала она так тихо, что я едва расслышала. – Господин… он выбирает. Я отпустила её руку, и внутри что-то оборвалось. День цепей. Я слышала об этом от Нурии. Раз в несколько месяцев Асад выбирал наложниц, которые должны были надеть золотые цепи – знак его особого внимания. Это было не просто украшение. Это было клеймо. Метка собственности. Цепи нельзя было снять – они запирались на специальные замки, ключи от которых хранились у шейха. Женщина в цепях принадлежала ему полностью, абсолютно, безраздельно. И с ней он мог делать всё, что заблагорассудится. Но это было не худшее. Ритуал надевания цепей всегда предшествовал другому ритуалу. Клеймению. Когда тебе жгут кожу раскалённым металлом, боль настолько сильна, что кажется, будто распадаешься на атомы. Каждая клетка кричит от агонии. Но страшнее этой боли – понимание, что после неё ты никогда не будешь прежней. Твоё тело будет нести этот знак вечно. Чужой герб на твоей коже. Чужое право на твою жизнь. – Выйдите, – сказала я служанкам. Мне нужно было остаться одной. Подумать. Решить, что делать. Когда дверь за ними закрылась, я бросилась к окну. Высоко. Слишком высоко, чтобы прыгнуть. Да и решётки с резным орнаментом не позволили бы. Бежать? Куда? В этом лабиринте дворца меня поймают раньше, чем я дойду до ворот. А наказание за попытку побега здесь одно – смерть. Выбора не было. Но я всё равно не могла смириться. Дверь распахнулась без стука, и на пороге появилась Света – ослепительная в своей вызывающей красоте, с глазами, полными торжества. Видимо ее раны зажили. – Доброе утро, дорогая, – пропела она с фальшивой сладостью. – Слышала новость? Сегодня твой большой день. Она вплыла в комнату в облаке дорогих духов, шелестя платьем из тончайшего шёлка. Её волосы были уложены в сложную причёску, украшенную жемчугом. Она готовилась. Она знала. – И твой тоже, как я понимаю, – я скрестила руки на груди, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Поздравляю. Света подошла ближе, и её улыбка стала шире – и острее, как лезвие ножа. – О, мне не нужны поздравления. Мне нужно было только увидеть твоё лицо, когда ты узнаешь, – она наклонилась, заговорщицки понизив голос. – Асад выбрал нас обеих, представляешь? Какое… совпадение. Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Она была так довольна, так уверена в своей победе. И возможно, не зря. В отличие от меня, Света желала этого. Мечтала об этом. Для неё золотые цепи были не символом рабства, а символом статуса. – Но это ещё не всё, – продолжила она, играя с прядью моих волос, словно это была ядовитая змея. – Сегодня ты получишь не только цепи. Сегодня тебя заклеймят. Как скот. Как вещь. Ты будешь носить на своей коже метку Асада до самой смерти. Она оценивающе провела взглядом по моему телу, словно прикидывая, куда именно поставят клеймо. – А знаешь, куда обычно ставят метку? – она понизила голос до шёпота. – На внутреннюю сторону бедра. Чтобы каждый раз, когда он будет брать тебя, видел свой знак. Чтобы каждый раз напоминал тебе, кому ты принадлежишь. Меня затрясло – не от страха, а от ярости. Я сделала шаг к ней, не заботясь о последствиях, но в этот момент дверь снова открылась, и вошёл Закария. – Господин ждёт вас обеих, – сказал он, и в его глазах, когда он посмотрел на меня, я увидела то, чего никогда не замечала раньше – сожаление. И что-то ещё, более глубокое, более опасное. – Следуйте за мной. Тронный зал Асада был огромен и пуст. Только стражники по периметру, неподвижные, как статуи. Только Самира, первая жена, восседающая на низком диване слева от трона. Только мы – я и Света, стоящие перед возвышением, где на золотом троне, больше похожем на древний артефакт, чем на предмет мебели, сидел он. Асад ан-Нахар. Его красота всегда поражала меня – не мягкая, не нежная, а жестокая, высеченная из камня красота хищника. Резкие черты лица, глубоко посаженные глаза, взгляд которых прожигал насквозь. Он был одет в простую белую одежду, контрастирующую с его смуглой кожей, а на пальцах сверкали перстни с камнями размером с голубиное яйцо. Сегодня он казался ещё более напряжённым, чем обычно. Его пальцы барабанили по подлокотнику трона в нервном ритме. Глаза перебегали с меня на Свету и обратно, словно он не мог решить, на ком остановить взгляд. – Сегодня особенный день, – произнёс он, и его голос эхом разнёсся по залу. – День, когда я выбираю тех, кто достоин моего особого внимания. Он поднялся с трона и спустился по ступеням, приближаясь к нам. Сердце колотилось в горле, заглушая все остальные звуки. – Света, – он остановился перед ней, и она склонилась в глубоком поклоне. – Ты доказала свою преданность и покорность. Ты заслужила мою благосклонность. Он сделал знак, и один из слуг подошёл, неся на подносе нечто, от чего у меня перехватило дыхание – золотые цепи, тонкие, но прочные, сверкающие в лучах света, проникающего через высокие окна. Света опустилась на колени, и её лицо светилось таким счастьем, таким восторгом, что на мгновение мне стало её жаль. Она действительно верила, что это честь. Что эти цепи поднимут её над другими наложницами, а не окончательно превратят в вещь. Асад лично надел на неё цепи – на шею, на запястья, на щиколотки. Каждое звено защёлкивалось с тихим металлическим звуком, который отдавался во мне болью и страхом. – Встань, – приказал он, и Света поднялась, сияя от гордости, звеня своими новыми украшениями. А потом он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела то, от чего внутри всё похолодело – странную смесь желания, гнева и чего-то ещё, чему я не могла дать названия. Что-то мрачное. Глубокое. Опасное. – Злата, – произнёс он моё имя, словно пробуя его на вкус. – Ты не покорна. Не послушна. Ты бросаешь мне вызов при каждой возможности. Я не опустила глаз, глядя ему прямо в лицо. Если он ожидал, что я склоню голову, как Света, он ошибался. – Тем не менее, – продолжил он, и его голос стал ниже, – я выбираю тебя. Иногда худший страх не в том, что тебя отвергнут, а в том, что выберут. Потому что выбор – это ответственность. Выбор – это связь. Выбор – это признание того, что ты чем-то отличаешься от других. И иногда это отличие становится твоим проклятием. Слуга подошёл со вторым подносом, но Асад остановил его жестом. – Я сделаю это сам, – сказал он, и в его голосе появились новые нотки – нетерпение, возбуждение. Он взял цепи с подноса и повернулся ко мне. – На колени, – приказал он. Я не двинулась с места. Не могла. Не хотела. Всё моё существо восставало против этого унижения. – На колени, – повторил он, и на этот раз в его голосе звучала сталь. Я всё ещё стояла, чувствуя, как воздух в зале становится густым от напряжения. Краем глаза я видела, как Света смотрит на меня с ужасом и злорадством одновременно. Как Самира подаётся вперёд на своём диване. Как Закария делает едва заметное движение, словно хочет вмешаться, но сдерживает себя. – В последний раз, – процедил Асад сквозь зубы, – на колени. Или клянусь, ты пожалеешь об этом. Самое сильное оружие женщины – это её слабость. Умение вовремя уступить, чтобы потом победить. Но что, если твоя сила – это как раз твой отказ склониться? Что, если единственное, что осталось от твоего достоинства – это способность сказать «нет» даже тогда, когда все вокруг говорят «да»? – Нет, – сказала я, и слово прозвучало как пощёчина в тишине зала. Лицо Асада изменилось. На нём промелькнули одна за другой эмоции – недоверие, гнев, что-то похожее на восхищение, а потом – чистая, неразбавленная ярость. Я не успела среагировать. Его рука метнулась вперёд, пальцы сомкнулись на моём горле. Он поднял меня, словно я ничего не весила, так, что мои ноги оторвались от пола. Кислород перестал поступать в лёгкие. В глазах потемнело. – Ты думаешь, твоё сопротивление что-то значит? – прошипел он мне в лицо. – Ты думаешь, я не могу сломать тебя одним движением? Он швырнул меня на пол с такой силой, что я проехалась по мрамору несколько метров. Боль пронзила всё тело. Я попыталась встать, но он уже был рядом, прижимая меня к полу ногой. – Теперь ты на коленях, – сказал он с удовлетворением. – Как и должна быть. Он наклонился, взял меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. – Ты принадлежишь мне, – каждое слово было как удар. – Хочешь ты этого или нет. Твоё тело. Твоя душа. Твоя жизнь. Всё это – моё. И я докажу это. Он щёлкнул пальцами, и Закария подошёл с другим подносом. На нём лежало то, от чего моя кровь заледенела – металлическое клеймо с узором, раскалённое до красна, излучающее жар даже на расстоянии. – Держите её, – приказал Асад, и стражники бросились выполнять приказ. Меня схватили, растянули на полу, как лягушку для препарирования. Я кричала, сопротивлялась, но их было слишком много. Асад сам взял клеймо. – Это будет больно, – сказал он, и в его глазах я увидела странное сочетание жестокости и… возбуждения? – Но после этого ты никогда не забудешь, кому принадлежишь. Он сделал знак, и один из стражников разорвал моё платье, обнажая бедро. Я почувствовала жар приближающегося металла. Закрыла глаза, готовясь к агонии. – Стой. – раздался вдруг женский голос, резкий, властный. Я открыла глаза и увидела женщину, стоящую в дверях зала. Высокую, величественную, с серебряной сединой в тёмных волосах. Её лицо было словно высечено из камня – те же резкие черты, что у Асада, то же выражение абсолютной власти. Таджиха. Мать шейха. – Что ты делаешь, сын? – спросила она, приближаясь. – Клеймишь новую игрушку прямо здесь, как животное? Где твоя гордость? Где традиции нашей семьи? Асад выпрямился, и я увидела, как меняется его лицо – из маски ярости в маску почтительности. – Мать, – он склонил голову. – Я не ждал тебя. – Очевидно, – она оглядела сцену с нескрываемым презрением. – Отпусти девчонку. Клеймение должно проходить в Священной комнате, с соблюдением всех ритуалов. Ты знаешь это. Асад молчал несколько секунд, и я видела, как в нём борются злость и уважение к матери. Наконец, он кивнул стражникам, и они отпустили меня. Я тут же отползла, стараясь прикрыться разорванным платьем. Таджиха подошла ближе, разглядывая меня, как диковинное насекомое. – Так это та самая русская, о которой говорят? – она перевела взгляд на сына. – Та, что отказывается подчиняться? – Да, мать, – ответил Асад, и в его голосе я услышала странную смесь гордости и раздражения. Таджиха снова посмотрела на меня, и в её глазах я увидела что-то новое – оценивающее, холодное, расчётливое. – Я вижу, почему она тебя заинтересовала, – сказала она наконец. – В ней есть огонь. Но помни, сын, что огонь может не только согревать, но и обжигать. Она повернулась к Асаду. – Подготовь Священную комнату. Сегодня ночью мы проведём ритуал как положено. Обе девушки получат свои метки. Асад кивнул, и Таджиха направилась к выходу. Проходя мимо меня, она остановилась и наклонилась. – Не думай, что я спасла тебя, девочка, – прошептала она так, чтобы слышала только я. – Я просто хочу, чтобы всё было сделано правильно. Чтобы ты полностью осознала, что происходит. Чтобы боль была… полноценной. Она выпрямилась и вышла, оставив после себя холод, от которого не спасал даже жаркий воздух тронного зала. Асад бросил на меня последний взгляд – полный обещания, что наш разговор не закончен – и последовал за матерью. Стражники подняли меня на ноги и повели к выходу. Света шла рядом, её золотые цепи мелодично звенели при каждом шаге. Она наклонилась ко мне. – Не радуйся, – прошептала она с ядовитой улыбкой. – Ночью будет хуже. Гораздо хуже. Священная комната – это место, где крики не слышны за пределами стен. Место, где даже самые гордые ломаются. Иногда судьба настигает нас, как бы мы ни пытались убежать. И всё, что остаётся – это встретить её с поднятой головой, даже если внутри всё кричит от страха. Даже если каждый шаг отдаётся болью. Даже если впереди только тьма. Потому что иногда достоинство – это единственное, что у нас остаётся, когда всё остальное отнято.