Глава 16

Что страшнее боли? Её ожидание. То мучительное состояние между знанием, что тебя раздавят, и самим моментом, когда кость трещит под давлением. Эти секунды растягиваются в вечность, превращая каждый вдох в агонию. И именно в эти моменты рождаются наши истинные кошмары – не в самой боли, а в предвкушении её неизбежности. Ночь, проведённая в Священной комнате, оставила на мне больше шрамов, чем просто клеймо. Я не кричала, когда раскалённое железо вжигалось в кожу на внутренней стороне бедра. Не умоляла о пощаде, когда Асад лично проводил ритуал, а его мать, Таджиха, наблюдала с непроницаемым лицом каменного идола. Я сопротивлялась до последнего, пока боль не затопила всё моё существо, превращая мир в размытое марево агонии. Но я не сломалась. И это бесило его сильнее любого сопротивления. Теперь, три дня спустя, я всё ещё чувствовала фантомное жжение под свежей повязкой. Золотые цепи на запястьях, щиколотках и шее ощущались как оковы, хотя весили не больше пушинки. Они звенели при каждом моём движении, напоминая всем, кому я принадлежу. Напоминая мне. Утро пятого дня после клеймения началось не с привычного шелеста одежд служанок, а с душераздирающего крика, прорезавшего тишину гарема как кинжал. Я резко села на постели, морщась от боли в заживающей ране. Крик повторился – женский, полный такого отчаяния, что кровь стыла в жилах. Я выскочила из комнаты, не заботясь о приличиях. В коридоре уже собирались взволнованные наложницы, их встревоженный шёпот сливался в гул, похожий на жужжание потревоженного улья. Я проталкивалась сквозь их круг, чувствуя, как мои новые цепи задевают чужие руки, лица, одежды. Инстинктивно я знала – что-то случилось. Что-то страшное. В центре круга, на мраморном полу, корчилась Джанет – наложница, известная своей скрытностью и тихим голосом…с недавнего времени подруга Светы. Её длинные чёрные волосы разметались вокруг головы, как воронье крыло, а на нижней части её туники расплывалось тёмное, влажное пятно. Кровь. – Что случилось? – я опустилась рядом с ней, пытаясь поймать её безумный взгляд. – Уберите её. – закричала Самира, появляясь в коридоре. – Унесите эту сумасшедшую прочь. Она осквернила священные покои. Стражники бросились выполнять приказ, но я встала между ними и Джанет. – Подождите. – я повернулась к Самире. – Что с ней? Ей нужна помощь. Самира посмотрела на меня с таким презрением, что им можно было отравиться. – Эта дура пыталась убить себя, – произнесла она с отвращением. – Узнала от городской гадалки, что носит девочку, и решила избавить себя от позора. Боится ритуала… Ритуала. Слово, от которого мороз пробежал по коже. Я слышала об этом от Нурии, но считала её рассказы преувеличением, страшной сказкой, которой пугают непокорных наложниц. Оказалось, это правда. Наложница, родившая девочку, должна была совершить ритуальное самоубийство. Традиция, уходящая корнями в те времена, когда женщина, не способная подарить шейху наследника, считалась бесполезной. Я думала, что такие обычаи давно канули в лету. Но не здесь. Не в этом золотом аду, где время словно застыло в самой тёмной эпохе человечества. – Как она узнала пол ребёнка? – спросила я, пытаясь выиграть время. – Гадалка, – прошипела Самира. – Эта дура поверила гадалке из города, которая нагадала ей девочку. Я опустилась на колени рядом с Джанет, беря её за руку. Она была такой холодной, такой хрупкой. И глаза – глаза затравленного животного, знающего, что его ждёт смерть. – Джанет, – позвала я тихо. – Джанет, посмотри на меня. Она повернула голову, и в её взгляде я увидела проблеск осознания. – Я не могу… – прошептала она. – Я не могу умереть ради их традиций. Но я не могу и жить, зная, что ношу в себе дитя, обречённое стать такой же рабыней, как я. Есть моменты, когда слова бессильны. Когда вся человеческая речь, все тысячи лет развития языка не могут выразить то, что чувствует сердце. В такие моменты остаётся только одно – действовать. Даже если каждое действие может стать последним. – Помогите мне поднять её, – сказала я, обращаясь к другим наложницам. Никто не шевельнулся. – Ну же. К моему удивлению, вперёд шагнула Нурия – самая молодая из наложниц, почти ребёнок с глазами, в которых застыл вечный страх. – Я помогу, – сказала она тихо, опускаясь рядом со мной. Вместе мы подняли Джанет, которая не сопротивлялась, обмякнув в наших руках как сломанная кукла. – Куда вы её тащите? – Самира загородила нам путь. – Господин должен узнать о её преступлении. – Разве самоубийство не больший грех в вашей вере? – спросила я, глядя ей прямо в глаза. – Разве допустить его – не значит стать соучастницей? Самира колебалась. Я видела, как в её голове происходит сложный расчёт – что хуже, нарушить традицию или допустить более страшный грех? И, как я и ожидала, её религиозность победила. – Несите её в лечебные покои, – сказала она наконец. – Но потом она ответит перед господином. Мы с Нурией потащили Джанет по коридору к лечебному крылу гарема. Девушка была лёгкой, истощённой, словно не ела несколько дней. И пока мы шли, я чувствовала, как её кровь пропитывает мою одежду, тёплая и липкая. Кровь, которая должна была питать новую жизнь, а вместо этого вытекала, знаменуя близость смерти. Шахина уложила Джанет на низкую кушетку и приказала Нурии принести чистую воду и тряпки. Она работала быстро, умело, её пальцы порхали с уверенностью человека, делавшего это сотни раз. – Не первая, – пробормотала она, не глядя на меня. – И не последняя. Традиции не так легко умирают, как люди. – Как она могла… – я не могла закончить вопрос, глядя на бледное лицо Джанет. – Ножом для фруктов, – ответила Шахина, словно читая мои мысли. – Служанка принесла ей завтрак и забыла нож на подносе. Глупышка. Видит Аллах, у неё не было злого умысла. Я смотрела, как кровь Джанет впитывается в белые тряпки, которые тут же краснели, словно впитывая не только жидкость, но и саму жизнь. – Она выживет? – спросила я тихо. Шахина подняла на меня усталые глаза. – Если захочет, – ответила она. – А вот захочет ли…Я дала ей лекарства они остановят кровотечение. Должны остановить. Потом надо будет чистить…Надеемся выживет. Но сможет ли родить – это вопрос. Если нет, то кому она нужна в гареме. Что ждало Джанет, если она выживет? Наказание от Асада за попытку уничтожить его собственность? Принудительный ритуал самоубийства, если действительно родится девочка? Разве у нее был выбор? – Что я могу сделать? – спросила я, чувствуя себя такой беспомощной, такой бесполезной. – Сиди с ней, – ответила Шахина. – Говори с ней. Дай ей причину вернуться. Я опустилась на низкий табурет рядом с кушеткой и взяла холодную руку Джанет в свою. Нурия устроилась на полу, положив голову на край кушетки. И мы ждали. Ждали, пока дыхание Джанет из рваного, поверхностного не стало ровнее. Ждали, пока кровотечение не остановилось. Ждали знака, что она решила бороться. Не знаю, сколько времени прошло. Часы? Минуты? Вечность? Нурия тихо пела что-то на своём языке – колыбельную, монотонную и успокаивающую. Шахина меняла повязки, поила Джанет какими-то травяными отварами. А я просто держала её за руку, чувствуя, как постепенно тепло возвращается в её пальцы. После приходили врачи с чемоданчиками. Нас выгнали из комнаты…Они что-то долго там делали. Поставили капельницы. Ушли. Ничего не сказали. Внезапно дверь распахнулась, и на пороге возник Закария. Его лицо было бледным, глаза – полными тревоги. – Он идёт, – произнёс он, и этих двух слов было достаточно, чтобы всё моё тело напряглось. – Самира рассказала ему о попытке самоубийства. Шахина выпрямилась, вытирая руки о передник. – Она стабильна, но слаба, – сказала она. – Ей нужен покой. – Ему всё равно, – ответил Закария, и в его голосе звучала горечь человека, повидавшего слишком много жестокости. – Он в ярости. Я поднялась, чувствуя, как мои цепи звенят в такт биению сердца. – Я поговорю с ним, – сказала я, удивляясь собственной смелости. Закария посмотрел на меня так, словно видел призрака. – Ты не можешь… – Могу, – ответила я. – Потому что у меня есть то, что ему нужно. То, чего он ещё не получил. Я видела, как Закария понял. Как его глаза расширились от осознания. Я предлагала единственное, что ещё могла – свою гордость. Свою непокорность. Я готова была дать Асаду то, в чём он нуждался больше всего – в моём подчинении. В обмен на жизнь Джанет. Двери распахнулись, и в комнату вошёл Асад. Его присутствие мгновенно заполнило пространство, словно воздух стал тяжелее, плотнее. Он был одет в чёрное – цвет его ярости, как я уже знала. Его глаза горели тем особым огнём, который предвещал кровь. – Где она? – спросил он, не глядя ни на кого конкретно. Я выступила вперёд, заслоняя кушетку с Джанет. – Господин, – произнесла я, опуская глаза в знак покорности, которой не чувствовала. – Прошу вас проявить милосердие. Асад посмотрел на меня, и на мгновение в его взгляде мелькнуло удивление. Затем – подозрение. Затем – что-то ещё, тёмное и опасное. – Милосердие? – переспросил он, делая шаг ко мне. – К женщине, которая пыталась уничтожить мою собственность? Моего нерождённого ребёнка? – Она испугалась, – я старалась, чтобы мой голос звучал мягко, убедительно. – Испугалась старой традиции, которую не понимает. Она думала, что спасает своё дитя от судьбы хуже смерти. Асад рассмеялся – коротко, резко, без веселья. – И теперь ты защищаешь её? Ты, которая не склоняется даже передо мной? Я подняла глаза, встречая его взгляд. – Я прошу вас о милости, – повторила я. – Если нужно… – я сглотнула ком в горле, – я готова заплатить за неё. Его глаза сузились. – Чем? – спросил он, и в его голосе появились новые нотки, опасные, как лезвие ножа. – Что ты можешь предложить мне, чего я не могу взять силой? Я сделала шаг вперёд, затем – второй. Теперь мы стояли так близко, что я чувствовала тепло его тела, запах сандалового дерева и чего-то ещё, звериного, первобытного. – Мою покорность, – прошептала я. – Добровольную. Без борьбы. Без сопротивления. То, чего вы так жаждете. Я видела, как его зрачки расширились, почти поглотив радужку. Видела, как участилось его дыхание. Я нашла его слабость – его одержимость мной, его желание сломить меня не силой, а моим собственным выбором. – Заманчиво, – сказал он наконец. – Но недостаточно. Он обошёл меня и приблизился к кушетке, где лежала Джанет. – Она хотела смерти, – произнёс он, глядя на бледное лицо Джанет. – Она получит её. – Нет. – я схватила его за руку, не думая о последствиях. – Пожалуйста. Он не стряхнул мою руку – хороший знак. Вместо этого повернулся ко мне, его лицо было так близко, что я видела золотые крапинки в его тёмных глазах. – Это не только её преступление, – сказал он тихо. – Все вы знали о её страхах. Все вы молчали. Все вы позволили этому случиться. – Тогда накажите нас всех, – ответила я, не отпуская его руку. – Но сохраните ей жизнь. Он смотрел на меня долго, изучающе, словно видел впервые. Потом его взгляд переместился на Нурию, всё ещё сидящую у кушетки, на Шахину, застывшую у стены, на Закарию, стоящего в дверях. – Все вы заслуживаете наказания, – произнёс он наконец. – И вы его получите. Он щёлкнул пальцами, и в комнату вошли стражники – шестеро, в тяжёлой кожаной броне, с плетьми на поясах. – Всех наложниц собрать в тронном зале, – приказал Асад. – Немедленно. Эту, – он кивнул на Джанет, – тоже. Пусть видит, что натворила. Стражники бросились выполнять приказ. Шахина подошла к кушетке. – Господин, она слишком слаба… – Тогда поддержите её, – отрезал Асад. – Но она будет присутствовать. Он повернулся ко мне, и его взгляд был холодным, как зимнее море. – А ты, – сказал он, – ты будешь стоять рядом со мной. И смотреть. Тронный зал был полон. Все наложницы, все служанки, все евнухи – стояли полукругом, опустив глаза. В центре, на коленях, лежала Джанет, поддерживаемая двумя служанками. Её лицо было белее мрамора, губы – синими от потери крови. Асад сидел на своём троне, а я стояла справа от него, как он и приказал. Слева от трона стояла Таджиха – мать шейха, с лицом, высеченным из камня, и глазами, полными холодного удовлетворения. – Сегодня, – голос Асада разнёсся по залу, – одна из моих женщин пыталась украсть у меня то, что принадлежит мне по праву. Свою жизнь и жизнь моего ребёнка. Теперь она пуста как выпотрошенная рыба. Он поднялся с трона и спустился по ступеням, приближаясь к Джанет. – Взгляните на неё, – продолжил он, обращаясь к наложницам. – Взгляните на трусость, которую она избрала вместо чести. На позор, который она навлекла на мой дом. Я видела, как женщины дрожали, как некоторые из них беззвучно плакали. Света стояла среди них, и на её лице играла еле заметная улыбка. Она наслаждалась представлением. Асад обернулся к своей матери. – Что скажешь, мать? Каково должно быть наказание? Таджиха поднялась – величественная, как древняя богиня, безжалостная, как сама смерть. – Традиция гласит, – её голос был тих, но каждое слово отчётливо слышалось в мёртвой тишине зала, – что женщина, которая пытается избежать своей судьбы, должна испытать боль, которую хотела избежать. Десятикратно. Я не понимала, что это значит, пока не увидела, как Асад достаёт из складок своего одеяния изящную аккуратную плеть. – Десять ударов плетью, – сказал он. – По одному от каждой наложницы. Чтобы все вы помнили цену предательства. Ропот ужаса пробежал по залу. Я шагнула вперёд, забыв о своём обещании покорности. – Господин, – мой голос дрожал, но я заставила себя продолжить, – она слишком слаба. Она не выдержит даже одного удара. Асад повернулся ко мне, и в его глазах я увидела что-то новое – вызов. – Тогда кто примет её наказание? – спросил он. – Кто встанет на её место? Я сделала шаг вперёд. – Я, – сказала я. – Я приму её наказание. Асад смотрел на меня долго, испытующе. Потом его взгляд переместился на Джанет, потом – снова на меня. – Нет, – сказал он наконец. – Ты не примешь её наказание. Но ты будешь первой, кто нанесёт удар. Он протянул мне плеть – длинную, с тяжёлой рукоятью из слоновой кости. Я смотрела на неё, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – Я не могу, – прошептала я. – Можешь, – в его голосе звучала абсолютная уверенность. – И ты это сделаешь. Потому что если откажешься, я прикажу забить её камнями. Здесь и сейчас. Я посмотрела на Джанет. Её глаза были открыты, и в них я видела понимание, почти благодарность. Она знала, что я пытаюсь спасти её. Медленно, чувствуя, как каждый мускул сопротивляется, я взяла плеть из рук Асада. Она была тяжёлой, неуклюжей в моих неопытных руках. – Сильнее, – прошептал Асад мне на ухо. – Иначе я заставлю тебя повторить удар. Я подняла плеть, моля всех богов, в которых когда-либо верила, о прощении. И опустила её на спину Джанет. Удар был слабым, почти символическим. Но Джанет всё равно вскрикнула – не от боли, а от унижения. – Сильнее, – повторил Асад, и на этот раз в его голосе звучала сталь. Я не могла. Просто не могла. Вместо этого я бросила плеть на пол и повернулась к нему. – Убейте меня, если хотите, – сказала я, чувствуя, как слёзы текут по щекам. – Но я не буду в этом участвовать. Асад улыбнулся – медленно, опасно. – Именно этого я и ожидал, – сказал он. Потом повернулся к стражникам. – Нурию на её место. Пять ударов. Пусть все видят, что бывает с теми, кто не выполняет мои приказы. – Нет. – я бросилась вперёд, но стражники уже схватили испуганную Нурию. – Не её. – кричала я. – Накажите меня. Асад поднял руку, останавливая стражников на полдороге к мраморной колонне. – Ты права, – сказал он, глядя на меня с холодным расчётом. – Именно тебя я и накажу. Он сделал знак, и стражники потащили меня к колонне. Я не сопротивлялась – не хотела подвергать опасности других. – Приготовить плеть, – приказал Асад. Меня привязали к колонне, сорвав верхнюю часть платья. Я ждала первого удара, но вместо этого услышала звук рвущейся ткани – и крик Нурии. Я обернулась и увидела, что стражник бьёт плетью не меня, а Нурию, привязанную к соседней колонне. – Нет. – я рванулась к ней, но веревки держали крепко. – Она ни в чём не виновата. Асад подошел ко мне, наклонился к самому уху. – Каждый твой отказ будет стоить кому-то боли, – прошептал он. – Запомни это. Он выпрямился и повернулся к залу. – Освободить их, – приказал он. – Урок получен. Стражники развязали меня и Нурию. Девочка плакала, прижимая к груди разорванное платье. Асад снова посмотрел на меня, и в его взгляде была победа. – Джанет будет жить, – произнёс он наконец. – Но помните – милость можно заслужить. А можно и потерять. Он ещё раз окинул взглядом зал, полный испуганных женщин. – Расходитесь, – приказал он. – И помните этот урок. Последнее, что я увидела, было лицо Джанет – с глазами, полными слёз благодарности, и губами, беззвучно произносящими «спасибо». Но цена этой благодарности была ужасающей. Я поняла – Асад не просто жесток. Он мастерски использует наши чувства против нас самих. И самое страшное – я дала ему именно то оружие, которое он искал.