Глава 18

Что такое счастье в аду? Это когда дьявол на мгновение забывает о твоем существовании. Когда боль отступает, оставляя место для чего-то другого – теплого, живого, почти человеческого. Но самое страшное в таком счастье то, что оно делает тебя уязвимой. Заставляет поверить, что ад может стать домом, а дьявол – возлюбленным. И именно в этот момент мир показывает тебе свои когти. Неделя. Всего неделя прошла с той ночи, когда я отдалась ему не из страха, а из желания. Семь дней, которые перевернули мой мир с ног на голову, как ураган переворачивает песчаные дюны. Семь ночей, когда каждое утро начиналось не с привычного страха, а с воспоминаний о его руках на моей коже, о том шепоте у меня на ухе, о том, как он называл меня своей королевой. Асад приходил каждую ночь. Не как властелин, требующий покорности от своей собственности, а как мужчина, ищущий близости с женщиной. Мы говорили – о его детстве в пустыне, о моей жизни до этого кошмара, о книгах, которые читали, о мечтах, которые когда-то казались достижимыми. И каждый раз, когда он брал меня в свои объятия, я чувствовала, как что-то внутри меня оттаивает, возвращается к жизни, словно замерзшая птица, которую согрели теплом ладоней. Я была влюблена. Безнадежно, отчаянно, разрушительно влюблена в человека, который украл мою свободу, но подарил что-то более ценное – ощущение того, что я нужна. Не как вещь, не как развлечение, а как женщина, способная зажечь огонь в его глазах одним взглядом, способная заставить его дрожать от одного прикосновения. Но счастье в гареме – это роскошь, за которую всегда приходится платить кровью. Утром восьмого дня, когда солнце едва коснулось высоких окон моей комнаты, дверь распахнулась без стука, как пасть голодного зверя. На пороге стояла Самира – первая жена, облаченная в роскошные одежды цвета крови, с лицом, на котором застыла маска холодной ярости. В ее глазах плескался такой яд, что можно было отравиться одним взглядом. – Одевайся, – приказала она, не входя в комнату, словно боялась осквернить себя моим присутствием. – Немедленно. Я медленно села на кровати, инстинктивно прикрывшись простыней. В воздухе витало что-то опасное, электрическое, заставляющее кожу покрываться мурашками, как перед грозой в пустыне. – Что случилось? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри все сжалось в ледяной комок предчувствия. – То, что должно было случиться давно, – ответила Самира, и в ее голосе слышалась сталь, способная разрезать самые крепкие кости. – Господин ждет тебя в библиотеке. У него есть вопросы. Вопросы. Это слово повисло в воздухе, тяжелое как надгробный камень. В устах Самиры оно звучало как смертный приговор, зачитанный палачом. Я оделась быстро, выбрав простое платье из темно-синего шелка – достаточно скромное, чтобы не провоцировать, но достаточно красивое, чтобы напомнить Асаду о наших последних ночах. Руки дрожали, как осиновые листья на ветру, когда я заплетала волосы. Предчувствие беды скреблось когтями где-то под ребрами, терзая изнутри, как голодный зверь. Библиотека находилась в восточном крыле дворца, вдали от женских покоев. Я никогда там не была – наложницам вход туда запрещен. Это было мужское пространство, место, где Асад решал дела государства и принимал важные решения, где рождались и умирали человеческие судьбы. Самира шла впереди, ее каблуки выбивали резкий ритм по мраморному полу, как барабанная дробь перед казнью. Стражники, встречавшиеся на пути, почтительно склоняли головы перед ней – первой женой, матерью наследника, женщиной, чья власть в гареме была абсолютной и беспощадной. Идя по этим бесконечным коридорам, я понимала, что мой короткий период покоя подходит к концу. Счастье всегда заканчивается слишком быстро, словно тает на раскаленном песке пустыни. Библиотека оказалась огромным залом с потолками, теряющимися во мраке небытия. Стены от пола до купола были заставлены книгами – тысячи томов на разных языках, безмолвные свидетели человеческой мудрости и глупости. В центре зала стоял массивный дубовый стол, а за ним, в кресле, похожем на судейский трон, сидел Асад. Но это был не тот мужчина, который шептал мне нежности в темноте. Это был шейх Асад ан-Нахар – правитель, судья, человек, в чьих руках была власть над жизнью и смертью. Его лицо было непроницаемой маской из холодного мрамора, глаза – ледяными, как зимнее море в полярную ночь. Рядом с его креслом стояла женщина, которую я видела впервые. Высокая, статная, с кожей цвета слоновой кости и волосами, убранными в сложную прическу. На ней было европейское платье – дорогое, элегантное, подчеркивающее каждый изгиб безупречной фигуры. Но больше всего поражали ее глаза – серые, проницательные, полные холодного интеллекта, способного препарировать человеческую душу как скальпель. – Входи, – сказал Асад, даже не поднимая взгляда от документов, словно я была не человеком, а надоедливой мухой. Я вошла, чувствуя, как каждый шаг отдается дрожью в коленях, как будто шла по тонкому льду над бездонной пропастью. Остановилась в нескольких шагах от стола, сложила руки перед собой, опустила глаза – как положено наложнице в присутствии господина. – Знакомься, – голос Асада был ровным, деловым, лишенным всякого тепла. – Это доктор Изабелла Хартманн. Специалист по… особым расследованиям. Я подняла глаза, встретилась взглядом с незнакомкой. В ее серых глазах я увидела что-то пугающее – не жестокость, не ненависть, а профессиональный интерес. Словно она изучала меня, как энтомолог изучает редкий экземпляр бабочки, перед тем как проткнуть его булавкой и поместить в коллекцию. – Доктор Хартманн прибыла из Лондона, – продолжил Асад, и каждое его слово падало на мою душу как капля расплавленного свинца. – Она специализируется на криминальной психологии и… разоблачении обмана. Слово "обман" ударило меня сильнее пощечины, разорвало в клочья всю иллюзию безопасности, которую я так тщательно выстраивала. Воздух в легких закончился, сердце пропустило удар, а потом забилось как птица в клетке. Я посмотрела на Асада, ища в его лице хотя бы тень той нежности, которую видела еще вчера ночью. Но там была только ледяная отстраненность, холоднее арктического ветра. – Понимаете, госпожа Северская, – заговорила доктор Хартманн, и ее русский был безупречным, хотя и с легким акцентом, – в последнее время возникли… сомнения относительно вашей истории. – Какие сомнения? – я едва узнала свой голос – хриплый, дрожащий, словно сломанный инструмент. Доктор Хартманн подошла ближе, достала из сумочки планшет, включила его. На экране появилась фотография – моя фотография, сделанная скрытой камерой. Я узнала место – это была наша церковь в Воронеже, а я помогала отцу готовиться к службе. – Согласно нашим данным, – сказала она холодно, каждое слово било по мне как ледяной дождь, – ваш отец не просто священник, как вы утверждали. Мир вокруг меня начал рушиться, как карточный домик под ураганным ветром, хотя я не понимала почему. Каждое слово доктора Хартманн било по ушам, как удары кувалды по хрупкому стеклу. – Михаил Северский числится в секретных документах как агент ФСБ под прикрытием, использующий церковное служение для сбора информации о деятельности религиозных экстремистских группировок, – продолжила она, показывая какие-то официальные бумаги с печатями. – Это… это ложь. – выдохнула я, но голос дрожал как струна на ветру. – Мой отец – обычный священник. Мы никогда… такого не может быть. – А вас специально готовили с детства, – доктор пролистнула экран, показывая еще документы. – Изучение арабского языка, знакомство через интернет с потенциальными контактами в арабском мире. Все это – часть долгосрочной операции по внедрению в структуры ближневосточных кланов. – НЕТ. – закричала я, не выдерживая этого безумия. – Я сама изучала арабский. Сама. Потому что влюбилась в Абдула. Потому что хотела понимать его, хотела выйти за него замуж. – А человек, которого вы знали как Абдула, – доктор показала мне другую фотографию. Знакомое лицо. Абдул. Тот самый Абдул, который обещал мне любовь, который увез меня из дома, который разрушил мою жизнь. – Его настоящее имя – Омар аль-Хасан. Агент, работающий на несколько спецслужб одновременно. Его задачей было завербовать дочь российского агента и доставить ее к нам для получения информации о деятельности ее отца. Воздух в библиотеке стал густым, как ртуть. Я задыхалась, пытаясь вдохнуть, но легкие не слушались. Все рушилось, все мои воспоминания, вся моя любовь превращались в прах. – Это… это невозможно, – прошептала я, хотя знала, что слова звучат жалко и неубедительно. – Я ничего не знала. Мой отец просто служит в церкви. Я просто влюбилась. Абдул… он говорил, что любит меня. – Именно на это и рассчитывали, – холодно произнесла доктор. – Молодая, наивная девушка, влюбленная и готовая на все ради своего возлюбленного. Идеальный инструмент для получения информации. – Не смей лгать мне. – взорвался Асад, и его голос дрожал от сдерживаемой ярости, как вулкан перед извержением. Он поднялся из-за стола, приблизился ко мне, весь трясясь от бешенства, как хищник, готовый к смертельному прыжку. Теперь в его глазах горел огонь – не страсти, а такой ярости, что воздух вокруг него, казалось, плавился. Я видела, как дрожат мускулы на его шее, как белеют костяшки сжатых кулаков, готовых убивать. – Дочка шпиона, – прошипел он, и слова словно вырывались из его горла с кровью. – Подготовленная с детства агентка, которая притворялась наивной школьницей. Которая влюбила меня в себя, чтобы выкачать секреты моего клана. – Нет. – я сделала шаг к нему, протягивая руки, умоляя поверить. – Асад, я клянусь тебе – все это ложь. Мой отец не агент. Я не агентка. Я просто девочка, которая поверила в любовь. Удар пришелся точно в челюсть, сбив меня с ног, как молния сбивает дерево. Вкус крови заполнил рот, в глазах вспыхнули огненные искры, а потом потемнело. Я упала на колени, прижимая ладонь к пылающей щеке, чувствуя, как по губе течет соленая влага. – Не смей произносить мое имя, – прошипел он, нависая надо мной как осатаневший зверь. – Ты потеряла это право в тот момент, когда стала лгать и влезла ко мне в постель. Доктор Хартманн спокойно наблюдала за происходящим, изредка что-то записывая в своем планшете, словно фиксировала результаты интересного эксперимента. Самира стояла у стены, и на ее лице играла довольная улыбка – она наконец получала то, чего так долго ждала. – Знаешь, что меня больше всего бесит? – Асад присел на корточки передо мной, весь дрожа от ярости, взял за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. Его руки тряслись, голос срывался, хрипел . – Не то, что ты шпионка. А то, что ты заставила меня поверить в твою искренность. Заставила меня почувствовать то, что я не чувствовал никогда. В его глазах я видела боль – глубокую, почти отчаянную, как у раненого зверя. И я поняла самое страшное – он действительно чувствовал ко мне что-то настоящее. И именно поэтому моя мнимая ложь ранила его сильнее любого оружия. – Асад, пожалуйста, – я схватила его руку, не обращая внимания на боль в челюсти. – Я не лгала. Все, что было между нами – это правда. Я действительно полюбила тебя. Мой отец просто священник, он служит людям. – Хватит. – рявкнул он, отдергивая руку. – Эти документы не подделать. Печати настоящие. Подписи проверены. – Тогда их подделали. – закричала я отчаянно. – Кто-то хочет меня опорочить. Кто-то подделал эти документы. – Кто? – холодно спросила доктор Хартманн. – У кого есть доступ к секретным архивам ФСБ? Кто может подделать документы такого уровня? Я молчала, понимая, что ответа у меня нет. Кто мог это сделать? И зачем? Кому нужно было меня опорочить? – Знаешь, что я собираюсь с тобой сделать? – Асад поднялся, отошел к окну, весь трясясь от ярости. – Я передам тебя своим людям. Они проверят каждый твой шаг, каждое слово. А потом, когда получат всю информацию, которая нужна… я лично казню тебя. – Проверьте. – закричала я, вскакивая на ноги. – Проверьте все. Поезжайте в мою церковь. Поговорите с прихожанами. Они скажут вам, что мой отец просто служит Богу. – Слишком поздно, – ответил Асад, не оборачиваясь. – Доказательства неопровержимы. – Тогда используйте сыворотку правды. – отчаянно выкрикнула я. – Я согласна на любую проверку. Потому что говорю правду. Доктор Хартманн внимательно посмотрела на меня. – Сыворотка правды… интересное предложение. Но препарат может быть опасен для такого молодого организма. – Мне все равно. – я не сдавалась. – Лучше умереть, говоря правду, чем жить в этой лжи. – Но господин. – резко вмешалась Самира, и в ее голосе прозвучала странная тревога. – Разве стоит рисковать? Девочка может не выдержать процедуры. Я посмотрела на Самиру с удивлением. Почему она вдруг заботится о моем здоровье? Женщина, которая ненавидела меня с первого дня? – Кроме того, – продолжила Самира нервно, – такие препараты могут вызвать галлюцинации. Что если она под их воздействием наговорит то, чего не было? Асад нахмурился, глядя на свою первую жену. В его глазах появилось подозрение. – Самира, – сказал он медленно, – ты же сама требовала расследования. Почему теперь ты против самого надежного метода проверки? – Я просто не хочу, чтобы невинная девочка пострадала, – ответила Самира, но пот выступил на ее лбу. – Невинная? – переспросил Асад. – Час назад ты называла ее опасной шпионкой. Доктор Хартманн внимательно наблюдала за этим обменом репликами. – До завтра Злата будет в изоляторе, – объявил он наконец. – А ты, Самира, останешься здесь. Поговорим. Стражники окружили меня, взяли под руки. Когда мы направлялись к выходу, я обернулась, посмотрела на Асада в последний раз. – Я говорю правду, – сказала я тихо. – Завтра ты узнаешь, кто действительно лжет. И тогда, может быть, поймешь, что потерял. Он не ответил. Только стоял, глядя на меня, и в его глазах была такая боль, что захотелось плакать. Меня ведут в изолятор, а я знаю только одно – я невиновна. И завтра, как бы ни было больно, правда выйдет наружу. Потому что ложь не может жить вечно. Рано или поздно она разрушается, как карточный домик на ветру. Вопрос только в том, останется ли что-то от нашей любви, когда вся эта ложь рухнет.