Глава 19

Что такое ожидание казни? Это когда каждая секунда растягивается в вечность, каждый звук за дверью может оказаться последним, что ты услышишь. Когда время перестает быть твоим союзником и становится палачом, отсчитывающим последние удары твоего сердца. Но самое страшное – это не страх смерти. Самое страшное – это понимание того, что человек, которого ты полюбила всей душой, готов убить тебя собственными руками. Изолятор был маленькой каменной камерой без окон, где единственным источником света служила масляная лампа, отбрасывающая пляшущие тени на стены. Воздух здесь был спертым, пропитанным запахом страха и отчаяния предыдущих узников. На полу лежал тонкий матрас, рядом – глиняный кувшин с водой. Больше ничего. Я сидела на этом матрасе уже шесть часов, обхватив колени руками, пытаясь согреться. Каменные стены словно высасывали тепло из тела, проникали в кости ледяным холодом. Но еще холоднее было у меня внутри – там, где раньше жила надежда на счастье с Асадом. Его лицо не выходило у меня из головы. То выражение ярости и боли, которое исказило его черты, когда он узнал о моем мнимом предательстве. Как дрожали его руки, когда он ударил меня. Как сжимались челюсти, когда он произносил слова о казни. Боже… каково это – видеть ненависть в глазах человека, который еще вчера шептал тебе слова любви. Каково это – осознавать, что все нежные прикосновения, все страстные поцелуи, все моменты близости оказались построены на лжи. Не моей лжи – его лжи самому себе. Лжи о том, что он способен доверять. Где-то над головой проползла крыса, шурша когтями по камню. Звук заставил меня вздрогнуть, сердце забилось чаще. Каждый шорох мог означать приход палачей. Каждый звук шагов за дверью мог быть последним, что я услышу. Но нет. Завтра утром будет сыворотка правды. Завтра я смогу доказать свою невиновность. Если выживу. Если препарат не убьет меня раньше, чем я успею сказать правду. Дверь камеры скрипнула, открываясь. В проеме появился силуэт стражника, за ним – вторая фигура, закутанная в темный плащ. – Входи, – пробормотал стражник. – Десять минут. Не больше. Фигура скользнула в камеру, и дверь захлопнулась за ней. В тусклом свете лампы я увидела лицо посетительницы. Амира. Любимая наложница Асада. Та самая красавица с алебастровой кожей и глазами цвета темного меда, которая всегда смотрела на меня с плохо скрываемой ненавистью. Женщина, которая делила ложе с Асадом до моего появления и которая видела во мне не просто соперницу, а врага, укравшего ее место в его сердце. – Злата, – произнесла она мой имя как проклятие, приближаясь с грациозностью пантеры. – Наконец-то ты получила то, что заслуживала. На ее губах играла торжествующая улыбка, в глазах горел огонь злорадства. Она была одета в роскошное платье из золотистого шелка – явно хотела выглядеть празднично в день моего падения. – Амира? – я не могла поверить. – Что ты здесь делаешь? – Хочу посмотреть на тебя в последний раз, – ответила она, опускаясь на корточки передо мной, но держась на расстоянии. – Хочу увидеть твои глаза, когда ты поймешь, что проиграла. Окончательно и бесповоротно. В ее голосе было столько яда, что меня передернуло. Но что-то в ее поведении было странным. Слишком уж она казалась довольной. Слишком уверенной в моей вине. – Ты думала, тебе удастся обмануть всех навсегда? – продолжила Амира, наклоняясь ближе. – Прикидываться невинной овечкой, пока собираешь информацию для своих кураторов? – Амира, ты же знаешь, что это неправда, – сказала я, чувствуя, как внутри все холодеет. – Ты была здесь, когда я пришла. Ты видела, какой я была испуганной, растерянной… – Видела отличную актерскую игру, – рассмеялась она. – Надо отдать тебе должное, ты играла роль напуганной школьницы просто блестяще. Но я-то знаю правду. Она достала из складок платья небольшой планшет, включила его. На экране появились фотографии – я узнала свое лицо, но снимки были незнакомыми. – Это ты в Тель-Авиве, – сказала Амира спокойно, показывая первое фото. – Год назад. Встреча с куратором. Фотография была четкой, профессиональной. На ней я стояла рядом с мужчиной средних лет в костюме, мы о чем-то разговаривали. Но я никогда не была в Израиле. Никогда не видела этого человека. – А это, – Амира пролистнула дальше, – ты на тренировочной базе. Изучение арабского языка и культуры. Следующее фото показывало меня в какой-то аудитории, за партой с учебниками. Но это было невозможно. Я никогда не посещала никаких курсов, кроме школьных. – Это подделка, – прошептала я, хотя фотографии выглядели абсолютно реальными. – Кто-то подделал эти снимки. – Конечно, подделка, – усмехнулась Амира. – Все всегда подделка, когда речь заходит о тебе. Но Асад поверит. Особенно когда увидит и остальные материалы. Она пролистала планшет дальше, показала записи переписки. Мое имя, мой номер телефона, но сообщения, которых я никогда не писала. Обсуждение "миссии", "целей", "методов сбора информации". – Как ты это сделала? – спросила я, чувствуя, как мир рушится вокруг меня. – Кто тебе помог? – У меня есть… полезные связи, – улыбнулась Амира. – Люди, которые умеют создавать очень убедительные доказательства. За соответствующую плату, разумеется. Я посмотрела на нее внимательнее. В полумраке камеры ее лицо казалось одухотворенным, почти святым. Но в глубине ее глаз горел огонек – не безумия, а чего-то более опасного. Фанатичной преданности. – Почему? – прошептала я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. – Почему ты это делаешь? Амира убрала планшет, встала, посмотрела на меня сверху вниз с выражением абсолютного превосходства. – Потому что ты украла его у меня, – сказала она просто. – Асад был моим. Три года он приходил ко мне чаще, чем к другим. Три года я была его любимицей. А потом появилась ты. В ее голосе не было истерики, только холодная ярость, еще более пугающая, чем крики. – И я смотрела, как он меняется, – продолжила она. – Как начинает смотреть на тебя теми глазами, которыми раньше смотрел на меня. Как его лицо светлеет, когда он произносит твое имя. Как он забывает обо всех остальных, думая только о тебе. Она наклонилась, схватила меня за подбородок, заставила смотреть ей в глаза. – Ты думала, что сможешь просто прийти сюда и забрать все, что принадлежало мне? Что я буду молча наблюдать, как маленькая русская сучка разрушает мою жизнь? – Я не хотела… – начала я, но она ударила меня по щеке. – Заткнись. – прошипела она. – Мне плевать, чего ты хотела или не хотела. Важно только то, что ты сделала. И теперь мы с Самирой делаем с тобой то же самое. Мир покачнулся. Самира. Они действовали вместе. – Самира? – выдохнула я. – Удивлена? – усмехнулась Амира. – А ты думала, первая жена будет молча терпеть, как ее муж теряет голову от какой-то школьницы? Мы обе потеряли из-за тебя то, что было нам дорого. Она – статус единственной женщины в его сердце, я – его любовь. Естественно, мы объединились. Амира выпрямилась, поправила платье. – Завтра утром Асад увидит все эти материалы, – сказала она спокойно. – Увидит, какой ты была на самом деле. И тогда он убьет тебя собственными руками. Медленно. Болезненно. Так, как убивают предателей. – Но сыворотка правды, – выдохнула я. – Она покажет, что я невиновна. Амира рассмеялась – звонко, почти весело. – Какая сыворотка? – спросила она с притворным удивлением. – А, ты имеешь в виду тот препарат, который Самира заменила на безобидный физраствор? Тот, который ничего не покажет, кроме того, что захочешь показать сама? Мой мир окончательно рухнул. Они предусмотрели все. Подделали доказательства, заменили сыворотку, обеспечили себе идеальную месть. – Самира контролирует всех слуг, – продолжила Амира с довольной улыбкой. – Включая тех, кто готовил препарат для доктора Хартманн. А доктор… ну, скажем так, у нее есть свои слабости. Долги, например. Самира помогла ей с ними… в обмен на небольшую услугу. – Вы подкупили ее, – прошептала я. – Мы обеспечили ее сотрудничество, – поправила Амира. – Хартманн получила готовые материалы, готовые объяснения. Ей оставалось только сыграть роль независимого эксперта. Очень убедительно, надо признать. – Ты сумасшедшая, – прошептала я. – Нет, – ответила Амира. – Мы просто женщины, которые борются за то, что принадлежит нам по праву. И мы всегда побеждаем. Она направилась к двери, но остановилась на пороге, обернулась. – А знаешь, что самое прекрасное? – сказала она с улыбкой. – Когда ты умрешь, Асад будет винить себя за то, что поверил тебе. Он будет мучиться, вспоминая каждый момент близости с "предательницей". Самира утешит его как жена, а я… я буду рядом, чтобы помочь ему забыть. Как раньше. – Амира, – позвала я ее, поднимаясь с матраса. – Ты совершаете ошибку. Асад узнает правду. Рано или поздно он узнает, что вы… – Что мы? – повернулась она ко мне. – Спасли его от шпионки? Защитили от предательства? О да, он будет нам очень благодарен. Самира останется уважаемой первой женой, а я – любимой наложницей. Все вернется на свои места. Дверь захлопнулась, оставив меня одну в камере. Я опустилась обратно на матрас, чувствуя, как внутри все горит от отчаяния и бессильной ярости. Амира и Самира переиграли всех. Они не только подставили меня, но и обеспечили себе идеальное алиби. Первая жена и любимая наложница, объединившиеся против общего врага. Завтра утром Асад увидит "неопровержимые доказательства" моей вины, а сыворотка правды не сработает. И тогда… Я сходила с ума…каково знать, что тебя убьют за преступление, которого ты не совершала. Знать, что человек, которого ты любишь больше жизни, станет твоим палачом. Знать, что правда умрет вместе с тобой, а ложь восторжествует. И знать, что две женщины, действующие из ревности и мести, получат все, чего хотели. Это жутко до зубовного скрежета знать, что человек, которого ты любишь больше жизни, станет твоим палачом. Знать, что правда умрет вместе с тобой, а ложь восторжествует. Время текло мучительно медленно. Каждая минута приближала меня к рассвету. К моменту, когда Асад войдет в эту камеру, чтобы забрать меня на последний допрос. К тому мгновению, когда я увижу в его глазах не любовь, а ненависть. Я бы согласилась на многое, если бы могла повернуть время вспять. Согласилась бы никогда не встречать Асада, никогда не влюбляться в него, никогда не приезжать в эту проклятую страну. Но время невозможно повернуть. Можно только ждать, пока оно придет за тобой с косой в руках. Через несколько часов дверь снова открылась. Но на этот раз в камеру вошел сам Асад. Он был еще более мрачным, чем утром. Его одежда была помята, волосы растрепаны, глаза налиты кровью. В руках он держал планшет – тот самый, который показывала мне Амира. – Объясни мне это, – сказал он, включая устройство. – Объясни, как простая дочь попа оказалась на секретной базе в Израиле. На экране появилась фотография – та самая, где я якобы изучала арабский язык. Поддельная, сфабрикованная, но выглядящая абсолютно реальной. – Это не я, – сказала я, глядя ему в глаза. – Асад, это подделка. Кто-то очень хорошо умеет создавать ложные доказательства. – Кто-то? – переспросил он, и в его голосе звучала такая боль, что у меня сжалось сердце. – Или ты просто лжешь мне в последний раз? Он был еще более мрачным, чем утром. Его одежда была помята, волосы растрепаны, глаза налиты кровью. Видимо, он не спал всю ночь, мучаясь сомнениями. – Говори, – сказал он, даже не поздоровавшись. – Последний раз. Кто ты на самом деле? Я поднялась с пола, посмотрела ему в глаза. В них не было ненависти, которую я видела утром. Была боль. Разочарование. И что-то еще – надежда? Последняя, отчаянная надежда на то, что все происходящее – ошибка? – Я Злата, – сказала я тихо. – Дочь священника. Восемнадцатилетняя девушка, которая поверила незнакомцу и попала в рабство. Девушка, которая полюбила своего мучителя и поплатилась за эту любовь. Что-то дрогнуло в его лице. – Тогда объясни мне, – сказал он, приближаясь, – как простая дочь попа могла так быстро выучить арабский? Как могла знать столько о нашей культуре? Как могла так легко адаптироваться к жизни в гареме? – Потому что я умная, – ответила я просто. – Потому что у меня есть способности к языкам. Потому что я читала книги, изучала культуры мира. И потому что любовь заставляет нас становиться лучше, чем мы есть на самом деле. Он остановился в шаге от меня, протянул руку, коснулся моей щеки. Его пальцы дрожали. – Я хочу тебе верить, – прошептал он. – Больше всего на свете я хочу тебе верить. Но доказательства… – Доказательства можно подделать, – сказала я, накрывая его руку своей. – Особенно если у тебя есть деньги, связи и мотивация. – Ты имеешь в виду Самиру? Я кивнула. – Она ненавидит меня с первого дня, – сказала я. – Видит во мне угрозу своему положению. А когда ты начал… когда мы стали близки, эта ненависть превратилась в одержимость. Асад отнял руку, отошел к стене. – Завтра мы узнаем правду, – сказал он. – Сыворотка не лжет. – Асад, – позвала я его, и он обернулся. – Что бы ни показала сыворотка, знай – я никогда не лгала тебе о своих чувствах. То, что было между нами, это правда. Единственная правда в моей жизни. Его глаза стали влажными, но он не заплакал. Просто стоял и смотрел на меня, словно пытался запомнить каждую черточку моего лица. – Если ты невиновна, – сказал он наконец, – я никогда себе не прощу. Никогда. – А если виновна? – спросила я, хотя знала ответ. – Тогда я убью тебя собственными руками, – ответил он без колебаний. – И буду проклинать день, когда впервые увидел твое лицо. Он направился к выходу, но в дверях остановился. – Знаешь, что самое страшное? – сказал он, не оборачиваясь. – Что даже если ты шпионка, даже если ты предала меня… я все равно люблю тебя. И это убивает меня изнутри. Дверь захлопнулась, оставив меня одну с его словами. Он любил меня. Несмотря ни на что, он любил меня. И завтра эта любовь либо воскреснет, либо умрет окончательно. Я опустилась на матрас, обхватила колени руками. Где-то в замке Амира готовилась к убийству. Где-то Самира ужинала, надеясь н мою смерть. Где-то доктор Хартманн готовила сыворотку правды для завтрашнего допроса. А я сидела в каменной камере и считала часы до рассвета. До момента, когда решится моя судьба. До того мгновения, когда я либо обрету свободу, либо потеряю все навсегда. Ожидание чуда – это когда ты веришь вопреки всем фактам, надеешься вопреки всей логике, любишь вопреки всей боли. Это когда единственное, что удерживает тебя от безумия – это вера в то, что где-то, в самой глубине тьмы, все еще горит маленький огонек надежды. И я держалась за этот огонек всеми силами, молясь всем богам, в которых когда-либо верила, чтобы завтра принесло мне не смерть, а новую жизнь. Жизнь с человеком, который любил меня даже тогда, когда считал врагом. Только бы Амира не совершила непоправимого. Только бы утром мне не пришлось нести на своей совести чужую кровь. Но в глубине души я знала – было уже поздно. Колесо мести начало свое движение, и остановить его не было сил ни у кого.