Глава 21

Что такое ложная надежда? Это когда дьявол приходит к тебе в облике ангела и предлагает спасение, которое на самом деле ведет в еще более глубокий ад. Когда ты хватаешься за протянутую руку, а она затягивает тебя в бездну, как зыбучие пески поглощают жертву. И самое мерзкое – ты сам делаешь выбор, который губит тебя окончательно. Рассвет только-только коснулся окон изолятора золотыми пальцами, когда дверь беззвучно открылась. Я лежала на узкой кровати, все еще чувствуя на коже следы прошлой ночи – его руки, его ярость, его признание в любви, вырванное против воли, как кровь из раны. Каждая клетка тела хранила память о том, как он брал меня с отчаянием обреченного. В проеме появилась фигура в темном халате. Света. Она прокралась внутрь как тень смерти, закрыла дверь за собой с тихим щелчком судьбы. – Вставай, – прошептала она. – Быстро. У нас мало времени. Я села, инстинктивно натягивая на себя тонкое одеяло. В предрассветном полумраке лицо Светы казалось бледной маской театра, где играют только трагедии. – Что происходит? – спросила я, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться, словно птица в слишком тесной клетке. – Спасаю тебя, дура, – шипела Света, доставая из сумки темную одежду. – Одевайся. Сейчас смена охраны, у нас есть пятнадцать минут. Мне выворачивало кишки от одной мысли о том, что через час меня должны были вести на казнь. Я наивно поверила, что Света пришла меня спасти, хотя все во мне кричало о подвохе, как сирены перед кораблекрушением. – Почему ты мне помогаешь? – спросила я, натягивая джинсы и темную футболку. – Потому что я не могу смотреть, как невинную девочку убивают за преступление, которого она не совершала, – ответила Света, и в ее голосе было столько фальшивой искренности, что я почти поверила, как верят утопающие любой соломинке. Как легко обмануть человека, который отчаянно хочет верить. Как просто манипулировать тем, кто стоит на краю гибели, балансируя над пропастью на нитке надежды. Я знала, что Света никогда меня не любила, знала, что она всегда завидовала вниманию Асада ко мне. Но желание жить оказалось сильнее разума. – Я знаю путь через служебное крыло, – продолжила Света, набрасывая мне на плечи темную куртку. – Там камеры не работают, охрана патрулирует раз в час. Дальше – через сад к задним воротам. – А если нас поймают? – прошептала я, следуя за ней к двери. – Тогда мы обе умрем, – ответила Света просто, и это "мы" прозвучало как самая изощренная ложь. – Но лучше умереть, пытаясь бежать, чем покорно идти на плаху. Самое страшное в выборе между жизнью и смертью, то, что ты готов поверить любой лжи, лишь бы получить шанс на спасение. Готов довериться даже тому, кто тебя ненавидит, если он предлагает выход из безвыходной ситуации. Мы крались по темным коридорам особняка как привидения в собственном доме. Света знала все слепые зоны камер наблюдения, все места, где охранники не дежурили. Она вела меня уверенно, словно репетировала этот маршрут сотни раз, как актриса, готовящаяся к главной роли. Служебное крыло встретило нас запахом хлорки и стиральных порошков. Прачечная, кладовые, комнаты для персонала – все пустовало в этот ранний час. Мы прошли мимо огромных стиральных машин, мимо стеллажей с бельем, к черному выходу. – Сюда, – прошептала Света, открывая стеклянную дверь. – Через сад к задним воротам. Там охранник спит до шести утра. За воротами горная тропа ведет в деревню – километров пять, не больше. – А ты? – спросила я. – Я вернусь, сделаю вид, что спала. Подниму тревогу только через час, когда ты будешь уже далеко, – Света толкнула меня в сад. – Беги, дура. Беги и не оглядывайся. Дверь закрылась за мной, оставив одну среди пальм и фонтанов. Сад утопал в экзотической зелени – редкие растения, которые Асад привозил со всего мира. Между деревьями сверкали бирюзовые бассейны, отражая первые лучи солнца, как осколки разбитых надежд. Я побежала по дорожкам, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как молоток кузнеца на наковальне судьбы. С каждым шагом росло ощущение, что что-то не так. Что я иду не к спасению, а к еще большей катастрофе. У задних ворот охранник действительно спал в своей будке. Я осторожно открыла калитку и выскользнула наружу. Передо мной лежала горная тропа – узкая, каменистая, ведущая вниз между скал. Я побежала по тропе босиком, камни резали ступни, но я не обращала внимания на боль. Рассвет разливался золотом по горным вершинам. Прохладный воздух врывался в легкие, волосы хлестали лицо, как плети судьбы. Я бы согласилась на любые муки, если бы знала, что меня ждет. Согласилась бы остаться в комнате, дождаться казни, но не делать этот шаг, который станет последней каплей в чаше терпения Асада. Но я не знала. Поэтому бежала все дальше по извилистой тропе от особняка, где разыгралась моя трагедия. Свобода. Наконец-то свобода. Или то, что я принимала за нее в своем безумии. Горы встретили меня запахом хвои и утренней прохладой. Тропа петляла между скал, то спускаясь вниз, то огибая каменные уступы, как змея, играющая с жертвой. Я бежала уже полчаса, когда услышала за спиной рев мотора. Внедорожник. Мощный, безжалостный. Он приближался по горной дороге, параллельной тропе. Через несколько минут я различила черную машину – тот самый внедорожник, на котором Асад ездил по своим делам. За тонированными стеклами я не могла разглядеть водителя, но знала – это он. Подумайте о том моменте, когда понимаешь – ты попался в ловушку. Когда осознаешь, что все твои надежды были иллюзией, что кто-то играл с тобой, как кошка с мышью перед последним ударом. Мне ломило кости от ужаса, пересыхало в горле от понимания того, что ждет меня, когда он меня догонит. Я побежала быстрее, срываясь на камнях, но машина легко обогнала меня. Впереди дорога пересекала тропу – там он меня и перехватил. Внедорожник резко затормозил, перегородив мне путь. Из него выскочили охранники, а следом – Асад. Его лицо было маской абсолютной ярости, высеченной из черного мрамора. За ним – четверо охранников в черных костюмах, как ангелы смерти. – Думала, далеко убежишь? – Его голос был спокойным, что пугало больше любого крика, как затишье перед ураганом. Он приблизился ко мне, схватил за руку и грубо поднял с каменистой земли, как охотник подбирает подстреленную дичь. – Ни слова, – процедил он сквозь зубы, сжимая мое запястье так сильно, что я вскрикнула. – Ни единого слова, или я убью тебя прямо здесь. Он подхватил меня, швырнул на заднее сиденье внедорожника. Сел рядом, хлопнул дверью. Машина развернулась и помчалась обратно по горной дороге. Мы ехали в мертвой тишине. Я чувствовала исходящую от него ярость – она была почти осязаемой, заполняла салон, давила на плечи, затрудняла дыхание, как удушающий газ. Его руки сжимались в кулаки и разжимались, челюсти были стиснуты так сильно, что на висках вздулись жилы, как реки гнева под кожей. Только потом, гораздо позже, я узнала правду. Узнала, что Асад действительно шел ко мне в ту комнату этим утром. Шел, чтобы сказать, что дает мне шанс. Что хочет поговорить еще раз, выяснить все до конца. Что готов отложить казнь, пока не разберется в этом деле окончательно. Но вместо раскаявшейся узницы он нашел пустую комнату. Вместо женщины, готовой бороться за свою невиновность, – беглянку, которая воспользовалась его сомнениями, как вор крадет в темноте. В его глазах это было окончательным доказательством моей вины. Невиновные не бегут. Они остаются и доказывают свою правоту. Во дворе особняка меня вытащили из машины и швырнули на мраморные плиты у главного входа. Асад медленно подошел ближе. Его дорогие итальянские туфли остановились в сантиметрах от моего лица. – Смотри на меня, – приказал он ледяным голосом, холодным как дыхание смерти. Я подняла голову. В его глазах не было того огня, который горел прошлой ночью. Была арктическая пустота, еще более страшная, чем ярость. – Ты знаешь, что я хотел сделать сегодня утром? – спросил он тоном, которым обсуждают погоду. – Хотел дать тебе еще один шанс. Поговорить без свидетелей, без давления. Выяснить правду. Удар ногой в живот согнул меня пополам. Воздух выбило из легких, перед глазами поплыли черные круги, как стая ворон разлетающаяся над куполами церкви. – Но ты предпочла бежать, – продолжил он спокойно. – Как бегут виновные. Как бегут те, кому есть что скрывать. Следующий удар пришелся в ребра. Острая боль пронзила бок, но кости остались целы. – Господин, – вмешался один из охранников. – Может быть, стоит… – Молчать. – рявкнул Асад, и маска спокойствия слетела с его лица, как лакированная фанера в огне. – Никто не смеет вмешиваться. Он схватил меня за волосы, поднял на ноги. – Ты думала, что умная? – Его лицо было в сантиметрах от моего. – Думала, что сможешь одурачить меня и сбежать? – Асад, я… – начала я, но он зажал мне рот рукой. – Заткнись. Больше никаких слов. Никаких объяснений. Никаких оправданий. Еще один удар, на этот раз в лицо. Губа треснула, кровь потекла по подбородку, смешиваясь со слезами в соленый коктейль отчаяния. – Отведите эту тварь в подвал, – приказал он охранникам. – В самую дальнюю камеру. Без еды, без воды. Пусть подумает о том, что означает предавать мое доверие. Как жутко рушится последняя надежда. Как исчезает последний шанс на понимание, на прощение, на любовь. Асад смотрел на меня как на чужую. Как на врага, которого нужно уничтожить. Меня волокли вниз по мраморной лестнице, потом по бетонным ступеням в подвал особняка. Здесь было холодно и сыро, пахло затхлостью и чем-то еще – страхом, отчаянием, безумием, словно воздух был пропитан человеческими муками. Подвал оказался переоборудованным бункером с несколькими изолированными комнатами. Меня швырнули в дальнюю – бетонная коробка без окон, с единственной стальной дверью. Матрас на полу, ведро в углу. Больше ничего. И тут я услышала их. Крики. Протяжные, нечеловеческие вопли, доносившиеся из соседней камеры. Голос, который когда-то был человеческим, а теперь превратился в звериный рев безумия. – Кто там? – прошептала я. Ответом был хохот – дикий, истерический, полный такой боли, что кровь стыла в жилах, как вода в арктической пустыне. – Кто там? – повторила я громче. – Отец… – донеслось из-за стены. – Отец смотрит… отец видит… грязные руки… грязные мысли… убить сына… убить… Меня накрыло ледяной волной ужаса. Это был он. Старый шейх. Отец Асада, которого сын лишил власти и заточил в подвале. Человек, который сошел с ума от одиночества и предательства. Я думала это сплетни. Думала, что слухи о безумном шейхе это лишь байки самого дворца… – Они придут… – выл голос. – Все придут… сын убивает отца… отец убивает сына… кровь… кровь везде… Что такое предвкушение собственного безумия? Это когда ты понимаешь – то, что происходит с этим человеком, скоро произойдет и с тобой. Когда осознаешь, что одиночество и тьма сломают твой разум, как сломали его. Я свернулась клубком на тонком матрасе, зажала уши руками, но крики все равно проникали в сознание, как яд проникает в кровь. Сначала я пыталась не слушать. Потом – понять, что он говорит. А потом просто лежала и плакала. Плакала о том, что поверила Свете. О том, что лишила себя последнего шанса на оправдание. О том, что Асад теперь точно меня возненавидел. И о том, что скоро эти крики будут доноситься из моей комнаты. Потому что человек не создан для полной изоляции. Рано или поздно разум не выдерживает, ломается, превращается в обломки того, что когда-то было личностью. Первые сутки я еще надеялась. Вторые – молилась. А на третьи поняла, что Света добилась своего. Я больше никогда не выйду отсюда живой. Но по крайней мере теперь знала, что Асад тоже страдает. Что где-то наверху, в своих роскошных апартаментах, он мучается не меньше меня. И странным образом это давало мне силы продержаться еще один день.