Глава 22

Беспомощность в чистом виде – это когда ты лежишь в темноте, слушая крики безумца за стеной, и понимаешь – твоя судьба больше тебе не принадлежит. Когда каждый вдох дается с трудом, каждое биение сердца отзывается болью, а мысли путаются в клубок отчаяния, как нити в руках безумной пряхи. Это когда ты готов молить о смерти, лишь бы прекратились эти муки, но даже смерть не в твоей власти. Четвертый день в подвале тянулся как проклятая вечность. Мои губы потрескались от жажды, язык распух, прилипая к нёбу, как высохшая рыба к песку. Желудок свело судорогой – я не ела уже трое суток. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось в душе, словно стая воронов расклевывала мое сердце изнутри. Крики отца Асада стихли только вчера – либо он наконец умер, либо окончательно потерял голос. Теперь из соседней камеры доносилось только тихое постукивание – старик бился головой о стену. Мерно, монотонно, как метроном, отсчитывающий секунды до моего собственного безумия. Я думала о том, каково это – лежать в бетонной коробке и чувствовать, как разум медленно плавится от одиночества, как свеча на солнце пустыни. Как мысли начинают путаться, реальность размывается, а галлюцинации кажутся более яркими, чем действительность. Меня выворачивало от ужаса при мысли, что скоро я буду такой же, как он – бессвязно бормочущей тенью, потерявшей человеческий облик. Внезапно дверь моей камеры с лязгом открылась, как пасть голодного чудовища. Яркий свет ударил в глаза, заставив зажмуриться и отвернуться. В проеме стояли четверо мужчин в камуфляже, с автоматами наперевес. Лица жесткие, движения четкие – профессионалы смерти. – Вставай, – приказал один из них на ломаном английском. – Быстро. Я попыталась подняться, но ноги не держали, словно стали из ваты. Один из мужчин нетерпеливо схватил меня под мышки, поставил на ноги. Комната закружилась, в глазах потемнело от слабости. – Кто вы? – прошептала я сквозь пересохшие губы. Ответом был удар прикладом в спину. Я рухнула на колени, задыхаясь от боли, как подстреленная птица. – Заткнись, сука, – процедил тот же голос. – Никто не разрешал тебе говорить. Меня подняли, надели на руки пластиковые стяжки, накинули на голову черный мешок. Мир погрузился во тьму, наполненную запахом пота и страха. Повели куда-то – по ступеням вверх, по коридорам, потом снова по лестнице. Что происходит с человеком, когда его последняя надежда рушится? Когда понимаешь, что из одного ада попал в другой, еще более страшный? Что спасения не будет, а будет только новая боль, новые унижения, новые способы сломать то, что еще осталось от твоей души? Меня втолкнули в машину, усадили между двумя громилами. Мотор завелся, мы поехали. Сквозь ткань мешка я чувствовала движение, повороты, подъемы и спуски. Ехали долго – час, может, два. Все это время никто не произносил ни слова. Наконец машина остановилась. Меня вытащили, повели по неровной земле. Под ногами хрустел гравий, в воздухе пахло пылью и раскаленным металлом. Где-то в отдалении слышался гул моторов – много моторов, как на военной базе. Затем – ступени, металлический скрежет открывающейся двери, эхо в большом помещении. Меня усадили на жесткий стул, сняли мешок с головы. Я оказалась в каком-то ангаре – огромном, полутемном, заполненном ящиками и бочками. Пахло машинным маслом и оружейной смазкой. В центре, под единственной лампой, стоял стол, а за ним – мужчина лет пятидесяти с лицом, которое видело слишком много войн. – Злата Михайловна, – произнес он с легким акцентом, листая какую-то папку. – Восемнадцать лет, дочь священника, попала в руки шейха Асада ан-Нахара при весьма… интересных обстоятельствах. Сердце екнуло, как подстреленная птица. Он знал мое настоящее имя. Знал о моем отце. Знал правду. – Кто вы? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Полковник Ракович, – ответил он, откладывая папку. – Сербская военная разведка. А ты, дорогая, наша новая ценная деталь плана. – Я ничего не знаю, – выдохнула я. – Я не шпионка, не агент, ничего такого… – О, мы знаем, – улыбнулся полковник, и эта улыбка была хуже любой угрозы, как улыбка акулы перед атакой. – Именно поэтому ты нам и нужна. Невинная девочка, которая стала наложницей одного из самых влиятельных шейхов Ближнего Востока. Девочка, которая имеет доступ к его спальне, к его секретам, к его планам. Он откинулся в кресле, довольно потирая руки. – Доктор Хартманн отлично справилась со своей задачей, – добавил он с удовлетворением. – И с подготовкой фальшивых документов, и с информацией о планировке подвала. Наши люди прошли как по собственному дому. Это тот момент, когда понимаешь – ты стал разменной монетой в чужой игре. Когда твоя жизнь, твои чувства, твоя любовь – все это превращается в инструмент в руках людей, которым плевать на твои страдания, как на пыль под ногами. Меня ломило в костях от осознания того, что даже здесь, даже в этой ситуации, я остаюсь пешкой. – Я ничего ему не скажу, – сказала я с отчаянной решимостью. – Что бы вы со мной ни делали. Полковник рассмеялся – тихо, почти ласково, как смеется палач перед казнью. – Дорогая моя, ты не поняла, – сказал он, наклоняясь ко мне. – Мы не собираемся тебя пытать. Мы собираемся тебя спасти. – Что? – Асад ищет тебя, – продолжил полковник, возвращаясь к своему стулу. – Перевернул полстраны, подключил все свои связи. Для него ты не просто сбежавшая наложница. Ты – часть его души, которую он потерял. В груди что-то сжалось, как кулак вокруг сердца. Он искал меня. Несмотря на побег, несмотря на свою ярость – он искал. – И когда он тебя найдет, – продолжил полковник, – а он найдет, ты расскажешь ему правду. О том, как мы тебя захватили. И на самом деле ты никогда не была агентом…Тебя хотели им сделать, но ты отказалась. Знаете, что такое психологическая западня? Это когда правда и ложь переплетаются так тесно, что ты сам не можешь понять, где кончается одно и начинается другое. Когда каждое слово звучит логично, но общая картина кажется кошмаром. – Вы хотите, чтобы я стала вашей агенткой, – поняла я. – Мы хотим, чтобы ты выжила, – поправил полковник. – А попутно помогла нам получить информацию о планах шейха. Ничего сложного – где он бывает, с кем встречается, о чем говорит в постели. – А если я откажусь? – Тогда мы вернем тебя в тот подвал, – ответил он просто. – К сумасшедшему старику и гниющим крысам. И будем наблюдать, как ты медленно сходишь с ума. Дверь ангара скрипнула, открываясь. В проем вошел еще один мужчина – молодой, спортивный, с лицом киноактера и глазами убийцы. – Полковник, – сказал он по-английски. – У нас проблема. Люди шейха приближаются. Наши источники сообщают – он лично ведет поиски. – Как быстро? – спросил Ракович. – Час, максимум полтора. Полковник повернулся ко мне. – Время вышло, дорогая, – сказал он. – Решай сейчас. Сотрудничество или смерть. Выбор между предательством и гибелью. Можно предать человека, которого любишь, и жить с этой ношей до конца дней. А можно умереть, но сохранить чистой совесть. – Я не предам его, – сказала я, глядя полковнику прямо в глаза. – Даже если он предал тебя первым? – спросил тот. – Даже если бросил умирать в подвале, не дав шанса оправдаться? Слова попали в цель, как стрела в самое сердце. Да, Асад поступил со мной жестоко. Да, он не захотел меня выслушать. Но… – Он поступал так, потому что верил в мою вину, – сказала я. – А я знаю, что невиновна. Это разные вещи. – Какая трогательная преданность, – усмехнулся молодой мужчина. – Жаль, что она не взаимна. Он достал из кармана мобильный телефон, включил экран, показал мне видео. На нем был Асад в своей спальне. Не один. Со Светой. Меня выворачивало до мурашек, кости ломило от боли, которая пронзила насквозь, как раскаленная игла. На экране Асад целовал Свету, прижимал к себе, шептал что-то на ухо. Она смеялась, запрокидывая голову, он улыбался – той улыбкой, которую я считала своей. – Это было пока ты сидела в подвале, – пояснил молодой мужчина. – Пока ты гнила в подвале, он утешался с твоей подружкой. Быстро забыл о великой любви, правда? Что происходит, когда сердце разбивается? Не метафорически, а почти физически – ощущение, что в груди что-то треснуло, раскололось на острые осколки, которые режут изнутри при каждом вдохе. Я смотрела на экран и чувствовала, как умираю. Медленно, болезненно, с полным осознанием происходящего. – Выключите, – прошептала я. – Но это еще не все, – продолжил мужчина, прокручивая видео дальше. – Вот самое интересное. На экране Асад и Света лежали в постели. Она что-то говорила ему, он кивал, гладил ее волосы. Я не слышала слов, но по их жестам было ясно – она что-то объясняла, убеждала, а он… соглашался. – Света рассказывает ему, как ты умоляла ее помочь тебе сбежать, – пояснил полковник. – Как обещала золото, если она обеспечит тебе побег. Как призналась ей, что действительно работала на спецслужбы. – Это ложь. – выкрикнула я. – Я никогда… – Конечно, ложь, – согласился полковник. – Но Асад верит каждому ее слову. Видишь, как он кивает? Видишь, как благодарно целует ее руки? Я бы согласилась на любые мучения, если бы это стерло из памяти эти кадры. Согласилась бы на смерть, лишь бы не видеть, как человек, которого я люблю больше жизни, целует ту, что меня предала. – Теперь ты понимаешь? – мягко спросил полковник. – Для него ты мертва. Света заменила тебя не только в постели, но и в сердце. Ты больше не существуешь в его мире. Видео закончилось, экран погас. Но картинка продолжала крутиться в моей голове – снова и снова, как пытка, от которой нет спасения. – У тебя есть выбор, – продолжил полковник. – Остаться мертвой для него и для всего мира. Или взять реванш. Показать им обоим, что ошиблись, списав тебя со счетов. – Что вы предлагаете? – Мы вернем тебя к нему, – сказал полковник. – Представим дело так, что ты сбежала от нас, а не мы тебя спасли. Он поверит – ты ведь действительно пыталась от нас убежать. И тогда ты сможешь отомстить Свете. Разоблачить ее. Вернуть свое место. Месть как о яде, который отравляет сначала душу, а потом разум. О том, как жажда возмездия превращает жертву в палача, добро – в зло, любовь – в ненависть. Но когда боль становится невыносимой, месть кажется единственным лекарством. – Что я должна делать? – спросила я, ненавидя себя за эти слова. – Просто быть собой, – улыбнулся полковник. – Любящей, преданной, готовой простить. А попутно передавать нам небольшие сведения – кто приезжает к шейху, о чем они говорят, какие у него планы. Звук моторов за стенами ангара становился все громче. Они приближались. – Решай быстро, – поторопил молодой мужчина. – Через десять минут здесь будет война. Я закрыла глаза, пытаясь привести мысли в порядок. Асад предал меня, поверив Свете. Света заняла мое место в его постели и в его сердце. Я осталась одна, никому не нужная, всеми забытая. Но если я соглашусь на сотрудничество с этими людьми, я стану именно тем, в чем меня обвиняли – шпионкой. Стану предательницей по-настоящему. – Время. – крикнул кто-то от входа. – Да или нет? – потребовал ответа полковник. Что самое страшное в моментах, которые определяют всю дальнейшую жизнь? То, что у тебя есть всего секунды на решение, которое будет влиять на тебя годами. То, что нет времени взвесить все «за» и «против», проанализировать последствия, посоветоваться с кем-то мудрым. – Да, – прошептала я, и это слово прозвучало как приговор самой себе. – Согласна. Полковник улыбнулся, достал нож, перерезал стяжки на моих руках. – Умная девочка, – сказал он. – Теперь беги. Беги к воротам, кричи, что сбежала. Мы будем стрелять в воздух, изображая погоню. Он поверит, что ты героически вырвалась из плена. Я поднялась на дрожащих ногах, направилась к выходу. У двери обернулась. – А если я передумаю? Если расскажу ему правду? – Тогда завтра весь мир узнает о том, как дочь православного священника стала шлюхой арабского шейха, – ответил полковник спокойно. – Фотографии, видео, подробности твоей интимной жизни. Подумай о своих родителях, о том, что с ними будет. Последний гвоздь в крышку гроба моей старой жизни. Теперь пути назад не было. Я выбежала из ангара, побежала к воротам базы. За спиной затрещали автоматные очереди – в воздух, как и обещали. Впереди показались огни автомобилей Асада. Я бежала навстречу своему спасителю, который был также моей погибелью. Навстречу человеку, которого любила и которому теперь должна была лгать каждый день. Навстречу новой жизни, построенной на предательстве и обмане. Но у меня не было выбора. Совсем не было. Потому что иногда любовь требует таких жертв, которые убивают саму способность любить.