Глава 23

Я бежала по каменистой земле к огням автомобилей, и каждый шаг отдавался болью в измученном теле. За спиной трещали автоматные очереди – театральная погоня, спектакль для того, кто должен был меня спасти. Легкие горели от нехватки воздуха, сердце колотилось так, что готово было выскочить из груди. Иногда когда видишь свет в конце туннеля, но знаешь, что это не спасение, а новая ловушка. Когда бежишь к любимому человеку, но понимаешь, что каждое слово, которое скажешь ему, будет ложью. Что каждый поцелуй станет предательством, каждая ласка – актерской игрой. Первая машина резко затормозила, дверь распахнулась, и из нее выскочил Асад. В свете фар я видела его лицо – искаженное тревогой, страхом, чем-то похожим на панику. Он бежал ко мне, и в этом беге было столько отчаяния, что на мгновение я забыла обо всем – о видео со Светой, о полковнике Раковиче, о своем новом статусе предательницы. – Злата. – закричал он, и в его голосе была такая боль, что меня выворачивало от ее силы. – О Аллах, Злата. Он подхватил меня на руки, прижал к себе так крепко, что я едва могла дышать. Его руки дрожали, когда он гладил мои волосы, проверял, нет ли ран, цел ли я. В этот момент он был не грозным шейхом, не всемогущим правителем – просто мужчиной, который чуть не потерял то, что любил больше жизни. – Я думал, ты мертва, – шептал он мне в волосы, и я чувствовала влагу его слез на своей коже. – Я думал, я потерял тебя навсегда. Знаете, что самое мучительное в объятиях того, кого любишь? Когда понимаешь, что эта близость построена на лжи. Когда каждая секунда блаженства отравлена знанием того, что ты обманываешь самого дорогого человека. Мне ломило кости от этого противоречия – тело радовалось возвращению, а душа корчилась от стыда. Но была и другая боль – более острая, более личная. Память о том, как эти же руки били меня во дворе особняка. Как этот же голос рычал, называя меня тварью. Как эти же глаза смотрели на меня с ненавистью. Тело помнило каждый удар, каждое унижение, и сейчас съеживалось от его прикосновений, несмотря на нежность. – Кто это был? – спросил он, отстранившись, чтобы посмотреть мне в глаза. – Кто тебя взял? – Не знаю, – прошептала я, и это была первая ложь из тысяч, которые мне предстояло сказать. – Говорили на каком-то языке, не понимала. Держали в каком-то складе, хотели… хотели заставить рассказать о тебе. Его лицо потемнело, челюсти сжались. – Что ты им сказала? – Ничего, – ответила я, глядя ему прямо в глаза. – Ничего не сказала. Лучше бы умерла, чем предала тебя. Это была правда. В тот момент это была правда. Но теперь… теперь я уже была предательницей, даже если он этого не знал. Асад поднял меня на руки, понес к машине. Я чувствовала силу его мускулов, запах его кожи – знакомый, родной, безопасный. Но безопасность была иллюзией. Настоящая опасность таилась не снаружи, а внутри меня самой. В салоне внедорожника горел мягкий свет. Асад усадил меня на заднее сиденье, сел рядом, обнял за плечи. Его охранники заняли передние места, машина тронулась с места. – Как ты сбежала? – спросил он, изучая мое лицо в полумраке. – Взорвалось что-то, – сказала я, припоминая инструкции полковника. – Не знаю что. Началась суматоха, охрана побежала разбираться. Я вырвалась, побежала. Они стреляли, но не попали. – Храбрая девочка, – прошептал он, целуя меня в висок. – Моя храбрая, умная девочка. Каждое его слово было как нож в сердце. Он восхищался моей храбростью, а я была трусихой, согласившейся на предательство. Он называл меня умной, а я была дурой, попавшейся в ловушку шантажа. Я бы согласилась на любые муки, если бы могла вернуться на несколько часов назад и ответить полковнику "нет". Согласилась бы остаться в том подвале, сойти с ума рядом с безумным стариком, но не становиться тем, кем стала. – Злата, – позвал меня Асад, и в его голосе прозвучала нота, которой я не слышала раньше. Боль. Стыд. Раскаяние. – Пока тебя не было, я многое понял. О себе. О том, что наделал. Сердце екнуло. – Что ты имеешь в виду? – прошептала я. – Доктор Хартманн призналась, – ответил он, и голос его дрожал. – Я применил к ней ту же сыворотку правды, которую она готовила для тебя. Настоящую. И она рассказала все. Он сжал мои руки так крепко, что было больно. – Она работала на сербскую разведку с самого начала. Все документы о твоем отце, все эти фотографии – подделка. Самира только воспользовалась ситуацией, подкупила Хартманн дополнительно, чтобы ускорить твое падение. Но изначально это была операция спецслужб. Он отвернулся к окну, и я видела, как напрягаются мускулы его челюстей. – А я… – голос его сорвался. – Я поверил. Не дал тебе шанса объясниться. Бил тебя. Бросил умирать в подвале. Слезы покатились по его щекам – этого грозного мужчину, который никогда не показывал слабости. – Прости меня, – прошептал он, и в этих словах была такая боль, что у меня самой перехватило дыхание. – Прости, если сможешь. Я знаю, что не заслуживаю прощения. Но я умоляю… Когда человек, причинивший вам невыносимую боль, просит прощения с такой искренностью, что ваше сердце разрывается пополам как можно устоять. Когда видишь, что он страдает не меньше тебя. Что его мучения – отражение твоих собственных. – Самиру я отправил в изгнание, – продолжил он, стирая слезы. – Лишил всего имущества, всех прав. Пусть доживает свои дни в нищете где-нибудь в трущобах. Смерть была бы для нее милосердием. – А Амира? – Амира… – его голос стал ледяным. – Амира сидит в той же камере, где держал тебя. И будет сидеть, пока не сойдет с ума, как мой отец. Это справедливо. – А Света? – спросила я, боясь услышать ответ, но зная, что должна знать. Что-то темное промелькнуло в его глазах. Он долго молчал, потом сказал: – Светы больше нет. – Что ты имеешь в виду? – Ее больше нет, – повторил он тоном, не допускающим дальнейших вопросов. – И не спрашивай подробностей. Некоторые вещи лучше не знать. Мне не нужно было спрашивать. По его лицу, по тому, как он произнес эти слова, я поняла – Света мертва. И смерть была не быстрой. Он наклонился, поцеловал меня – отчаянно, жадно, словно пытался вдохнуть в себя мою жизнь. В этом поцелуе была вся его боль, все дни без меня, весь ужас от мысли, что потерял меня навсегда. – Я умирал без тебя, – прошептал он между поцелуями. – Каждый день, каждую ночь. Понял, что ошибался во всем. Что ты – единственное, что имеет значение в моей жизни. – Асад… – начала я, но слова застряли в горле. Как можно простить человека, который тебя избил? Как можно любить того, кто не поверил, не выслушал? И в то же время – как можно не простить его, когда видишь, что он страдает больше тебя? Когда понимаешь, что он действовал из боли, а не из жестокости? – Нет, – перебил он. – Дай мне сказать. Пока тебя не было, я понял, что готов на все ради тебя. Разрушить свою империю, отказаться от власти, сбежать на край света – только бы ты была рядом. Что происходит, когда человек, которого ты предаешь, говорит тебе такие слова? Когда его признания в любви становятся пытками для твоей совести? Мне выворачивало внутренности от каждого его слова, от того, как он смотрел на меня – как на спасение, как на смысл жизни. – Я подыхал без тебя, – продолжил он, прижимая мой лоб к своему. – Просто медленно умирал. И если бы не нашел… если бы ты не вернулась… я бы не выдержал. Это страшно когда любовь становится проклятием для того, кого любят. О чувствах, которые превращают каждое твое дыхание в агонию, потому что ты знаешь – не заслуживаешь их. Каждое слово Асада было как удар кинжалом в сердце, которое уже кровоточило от сознания собственного предательства. Машина въехала на территорию его особняка. Знакомые пальмы, бассейны, дорожки из белого мрамора. Все то же самое, но теперь это выглядело по-другому. Не как тюрьма, а как дом. Потому что здесь был он. – Есть еще кое-что, – сказал Асад, когда мы остановились у главного входа. – Я больше не хочу, чтобы ты была просто наложницей. – А кем? – Моей женой, – ответил он просто. – Официальной, единственной, законной женой. Гарема больше нет. Я распустил его еще три дня назад. Останусь только с тобой. – Асад, – начала я, но он приложил палец к моим губам. – Не отвечай сейчас, – сказал он. – Подумай. Отдохни. Восстанови силы. А потом скажешь, согласна ли стать моей женой и матерью моих детей. Он вышел из машины, обошел ее, открыл мою дверь, протянул руку. Я взяла ее, позволила ему помочь выйти. Мы стояли перед входом в его дом – мужчина, который предлагал мне все, и женщина, которая больше не имела права это принять. – Добро пожаловать домой, – сказал он, обнимая меня за талию. – Домой, – повторила я, и это слово прозвучало как эпитафия. Потому что дом – это место, где тебя любят таким, какой ты есть. А меня любили за то, кем я больше не была. Меня любили за честность, которой у меня не было. За преданность, которую я уже предала. Мы поднялись по ступеням, вошли в дом. Прохладный мрамор под ногами, запах дорогих цветов, мягкий свет люстр. Красота, роскошь, все то, о чем можно мечтать. И я понимала, что это будет моей тюрьмой до конца дней. Золотой клеткой, из которой нет выхода. Потому что любовь – это тоже своего рода рабство. Особенно когда она построена на лжи. – Я приготовлю тебе ванну, – сказал Асад. – Потом мы поужинаем, и ты расскажешь мне обо всем, что пережила. – Обо всем? – переспросила я. – Обо всем, – подтвердил он. – Я хочу знать каждую минуту, каждую секунду того ада, через который ты прошла. Чтобы найти тех, кто тебя мучил, и сделать с ними то же самое. Я бы согласилась на вечное проклятие, если бы могла рассказать ему правду. Сказать, что ад только начинается. Что настоящие мучения будут не в прошлом, а в будущем. Что каждый день с ним теперь будет пыткой для моей совести. Но я не могла. Потому что полковник Ракович был прав – у меня действительно не было выбора. Только иллюзия выбора, которая хуже любого принуждения. – Расскажу, – пообещала я. – Все расскажу. И это была правда. Я расскажу ему все. Кроме самого главного. Кроме того, что женщина, которую он собирается сделать своей женой, уже продала свою душу его врагам. Потому что некоторые истины убивают не того, кто их узнает, а того, кто их рассказывает. А я еще не была готова умереть. Даже ради любви.