Глава 28

Свадьба должна была начаться через час. Я стояла перед зеркалом в белом платье – кружевном, невесомом, словно сотканном из облаков и мечтаний. Шахина и Нурия суетились вокруг, поправляя складки, вплетая в волосы жемчужные нити. Их лица светились от счастья – они искренне радовались моему торжеству, не подозревая, что готовят к алтарю предательницу. – Ты прекрасна, как сама невинность, – шептала Шахина, поправляя фату. – Асад не сможет оторвать от тебя глаз. Невинность. Если бы она знала, что эта "невинность" уже три недели отсылает секретные отчеты врагам ее господина. Что под белым кружевом прячется душа, проданная дьяволу. Это дико стоять в свадебном платье, зная, что вы – троянский конь в стенах Трои. Улыбаться, когда внутри все кричит от ужаса и стыда. Меня ломило в костях от этого притворства, выворачивало до мурашек от сознания того, что через час я дам клятву верности человеку, которого уже предаю каждый день. В дверь постучали – три коротких удара, потом еще три. Условный сигнал от Закарии. Время настало. – Идите приготовьте зал, – попросила я женщин. – Хочу остаться одна на несколько минут. Они ушли, щебеча от возбуждения. А я осталась наедине с зеркалом, в котором отражалась женщина в белом – красивая, торжественная, обреченная. Дверь открылась снова. Вошел Закария – его лицо было каменной маской, но глаза… в глазах плясали огоньки, которые заставили мою кровь застыть. – Госпожа, – произнес он тихо. – Господин просит вас пройти в библиотеку. Немедленно. – Сейчас? – Голос дрожал, как струна на разрыве. – Но через час церемония… – Именно поэтому нельзя больше ждать, – ответил Закария, и в его словах прозвучал смертный приговор. Вы знаете, как звучит конец света? Тихо. Почти беззвучно. Как шепот евнуха, который знает все ваши секреты и готов их выдать. Я шла по коридорам особняка в свадебном платье, и каждый шаг отдавался в висках похоронным звоном. Белое кружево шуршало по мраморному полу, как листья на кладбище. Слуги, встречавшиеся на пути, низко кланялись, не подозревая, что приветствуют мертвую. Библиотека встретила меня зловещей тишиной. Асад сидел за массивным столом спиной ко мне. Не повернулся даже когда я вошла. Просто сидел и смотрел в окно на сад, где должен был пройти наш свадебный пир. – Подойди ближе, – сказал он, не оборачиваясь. Голос был спокойным, почти ласковым. Но именно это спокойствие пугало больше любого крика. Я приблизилась, кружево платья шелестело в мертвой тишине. Он наконец повернулся. Боже мой. Его лицо… на нем не было ни гнева, ни ярости. Была пустота. Абсолютная, ледяная пустота, в которой утонула вся любовь, вся нежность, все то, что связывало нас. Он смотрел на меня, как на постороннего человека. Хуже – как на врага. – Красивое платье, – заметил он равнодушно. – Жаль, что невеста оказалась не той, за кого себя выдавала. На столе лежала открытая папка. Даже с расстояния я видела фотографии – мои фотографии с полковником Раковичем, распечатки переписки, записи телефонных разговоров. Меня выворачивало до физической боли. Пересыхало в горле так, что невозможно было сглотнуть. Мир качнулся, как палуба корабля в шторм. – Как? – сумела выдавить я. – Закария очень наблюдательный человек, – ответил Асад, перелистывая документы. – Он заметил, что ты стала… странной после возвращения из плена. Слишком напряженной. Слишком скрытной. И он начал копать. Асад поднялся, медленно обошел стол. Каждый его шаг был отмерен, рассчитан, как движения палача, который знает – спешить некуда, жертва уже не убежит. – Знаешь, что самое интересное? – продолжил он, останавливаясь передо мной. – Ты действительно была невинной, когда попала сюда. Действительно стала жертвой обстоятельств. Но потом… потом ты сделала выбор. Вы знаете каково это – стоять перед человеком, который знает все ваши грехи. Каждую ложь, каждое предательство, каждый момент, когда вы выбирали трусость вместо честности. Когда ваша душа лежит перед ним раскрытой, как анатомический атлас, и он видит каждую гнилую клетку. – Асад, позволь объяснить… – МОЛЧАТЬ. – рявкнул он, и эхо его голоса отразилось от стен библиотеки. – Ты потеряла право говорить в тот момент, когда решила продать меня за жизни своих родных. Он схватил меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. Его пальцы впивались в кожу так сильно, что я чувствовала, как завтра проступят синяки. – Ты знаешь, что я делаю с предателями? – прошептал он, и в его голосе была такая ледяная ярость, что по коже побежали мурашки ужаса. – Асад, пожалуйста… – Я медленно превращаю их в ничто. Сначала отнимаю все, что они любят. Потом заставляю наблюдать, как это гибнет на их глазах. И только в самом конце даю им смерть – как милосердие. О дааа…ты знаешь. Какая ужасная ирония. Я нашел тебе оправдания, а ты оказалась сукой, которая продалась. И теперь это правда. Его рука переместилась на мое горло и сжала. – И знаешь, что самое мерзкое? – Он наклонился ближе, его дыхание обжигало щеку. – Часть меня до сих пор хочет тебя. Даже зная, какая ты тварь, даже понимая, что каждый твой поцелуй был ложью – я все равно схожу с ума от желания. Подумайте о любви, которая не умирает даже тогда, когда должна. О чувствах, которые живут наперекор разуму, наперекор боли, наперекор предательству. Это не благословение – это проклятие. Потому что невозможно ненавидеть того, кого продолжаешь любить. – Я люблю тебя, – выдохнула я сквозь сжатое горло. – Это единственная правда, которая у меня есть. Что-то мелькнуло в его глазах – боль? разочарование? – но лицо остался непроницаемым. – Любовь? – усмехнулся он. – Ты называешь любовью то, что делала? Шпионила за мной, передавала мои секреты врагам, планировала мою гибель? – Я не планировала твою смерть. Я только… – Только что? Только немного предавала? Только чуть-чуть продавала информацию? – Его голос становился все громче, все более безумным. – Только капельку разрушала все, что я строил годами? Он отпустил мое горло, отшатнулся, словно мое прикосновение обжигало. – Знаешь, что мне сказал Закария? – продолжил он, начиная ходить по библиотеке, как тигр в клетке. – Что ты плакала. После каждого отчета, после каждого предательства ты запиралась в ванной и рыдала. И это должно меня утешить? То, что ты страдала, предавая меня? – Меня заставили. – закричала я, не выдержав. – Они угрожали убить Петю и Катю. Продать их на органы. У меня не было выбора. Асад остановился, медленно повернулся ко мне. – Выбор, – повторил он задумчиво. – Выбор всегда есть, Злата. Можно выбрать смерть вместо предательства. Честь вместо трусости. Любовь вместо эгоизма. Он подошел к столу, взял из ящика пистолет – черный, массивный, смертоносный. – И знаешь, какой выбор сделаю я? – спросил он, проверяя оружие. Мир остановился. Время замерло. Даже воздух перестал двигаться. – Асад, нет… – Я убью тебя, – сказал он просто, как сообщают прогноз погоды. – Прямо здесь, в этой комнате. В свадебном платье, которое я для тебя купил. Я смотрела в лицо смерти. И это сродни тому, как время сжимается в точку, когда каждая секунда растягивается в вечность. Когда понимаешь – сейчас прозвучит выстрел, и все закончится. И самое страшное не в том, что ты умрешь, а в том, что умрешь, так и не искупив свои грехи. – Подожди. – выкрикнула я, поднимая руки. – Есть кое-что, что ты должен знать. – Что еще? – устало спросил он. – Какую еще ложь ты мне расскажешь? – Я беременна, – выпалила я, и эти слова повисли в воздухе, как взрыв гранаты. Асад замер. Пистолет дрогнул в его руке. – Что ты сказала? – Я беременна. – Теперь, когда слова были произнесены, я чувствовала странное облегчение. – Твоим ребенком. Уже больше месяца. Лицо Асада проходило через целую гамму эмоций – недоверие, шок, что-то похожее на надежду, а потом… ярость. Чистую, неразбавленную ярость. – Лжешь, – прошипел он. – Снова лжешь. – Нет. Это правда. Почему, ты думаешь, меня тошнило утром? Почему я была такой усталой? – Потому что ты больная дрянь, которая не может даже врать нормально. – заорал он. Но пистолет он не поднимал. Стоял и смотрел на меня, и в его глазах боролись любовь и ненависть, желание защитить и желание уничтожить. – Даже если это правда, – сказал он наконец, – это ничего не меняет. Ты предательница. А ребенок предательницы не может быть моим наследником. – Это твой сын. – закричала я в отчаянии. – Твоя кровь. Ты не можешь… – Могу, – отрезал он. – И сделаю. Потому что лучше убить ребенка сейчас, чем позволить ему вырасти и узнать, что его мать – шлюха и предательница. Материнский инстинкт, проснувшийся в момент смертельной опасности – это когда внутри тебя еще даже не сформировался человек, но ты уже готова умереть за него. Когда каждая клетка кричит: "Защити. Спаси. Не дай в обиду." – даже ценой собственной жизни. – Тогда убей меня, – сказала я, расправляя плечи. – Но знай – ты убиваешь не только предательницу. Ты убиваешь собственного сына. Единственную частичку нашей любви, которая была настоящей. Асад поднял пистолет, направил на мою грудь. Его рука не дрожала. – Прощай, Злата, – прошептал он. – В другой жизни, возможно, мы были бы счастливы. Я закрыла глаза, прижала руки к животу, где под сердцем билась новая жизнь. Знаете, что происходит в последнее мгновение перед смертью? Время останавливается. Ты видишь каждую деталь – как дрожат ресницы того, кто тебя убивает, как играет свет на металле оружия, как пыль кружится в солнечном луче. И понимаешь – это последнее, что ты увидишь в жизни. Но вдруг что-то изменилось в его лице. Пистолет дрогнул в руке. – Проклятие, – выдохнул он, и голос сорвался. – Проклятие. Он резко опустил оружие, отвернулся к окну. Я видела, как напряглись мускулы его спины, как сжались кулаки. – Я не могу, – прошептал он, и в этих словах была такая боль, что у меня сжалось сердце. – Не могу убить собственного ребенка. Даже если его мать – предательница. Он обернулся, и я увидела в его глазах то, что было хуже смерти – полное отчаяние. Любовь и ненависть терзали его изнутри, разрывая на части. – Но и жить ты не будешь, – добавил он холодно. – Родишь ребенка – и умрешь. Медленно. Мучительно. Как умирают предатели. Он бросил пистолет на стол с такой силой, что я вздрогнула. Подошел к окну, опираясь руками о подоконник. Его плечи тряслись – от ярости или от боли, я не могла понять. – Девять месяцев, – сказал он, не оборачиваясь. – У тебя есть девять месяцев жизни. Используй их, чтобы молиться о прощении – если твой Бог вообще слушает таких, как ты. Отсрочка казни, которая хуже немедленной смерти. Когда тебе дают время – не для жизни, а для того, чтобы каждый день думать о неизбежном конце. Когда каждое утро ты просыпаешься и считаешь, сколько дней осталось до последнего. – Асад, пожалуйста… – Замолчи, – устало сказал он. – Больше ни слова. Я не хочу слышать твой голос. Не хочу видеть твое лицо. Ты – ходячий мертвец для меня. Он повернулся, и то, что я увидела в его глазах, было хуже ненависти. Там была пустота. Абсолютная, мертвая пустота на месте той любви, которая когда-то делала его человеком. – Уведите ее, – приказал он стражникам, которые уже стояли у дверей. – В башню. В камеру для беременных преступниц. Пусть живет до родов как зверь в клетке. – Асад… – Молчи. – рявкнул он. – Ты потеряла право произносить мое имя. Отныне ты – никто. Ничто. Инкубатор для моего наследника. И когда ты выполнишь свою функцию, я избавлюсь от тебя, как от использованной вещи. Стражники уже подходили ко мне, готовые увести в заточение. – Уведите ее, – скомандовал Асад. – В самую дальнюю камеру. Следите, чтобы с ребенком ничего не случилось. А с ней… мне все равно. Когда меня вели по коридорам, каблуки свадебных туфель цокали по мрамору, как отсчет последних секунд счастья. Белое кружево платья волочилось по полу, собирая пыль – символ того, как моя чистота превратилась в грязь. Я обернулась в последний раз. Асад стоял у окна библиотеки, глядя на сад, где должен был пройти наш свадебный пир. Его силуэт казался высеченным из камня – красивым, недвижимым, мертвым. Вы знаете, что такое смотреть на человека, которого любишь, в последний раз? Это когда пытаешься запомнить каждую черточку его лица, каждую линию тела, понимая, что больше никогда не увидишь в его глазах ничего, кроме ненависти. Это прощание не с человеком, а с той частью себя, которая была способна любить. На его лице не было ни боли, ни сожаления. Была только усталость – такая глубокая, что казалось, он постарел на десять лет за эти полчаса. А я шла в свою башню, неся под сердцем ребенка, который стал моим спасением и приговором одновременно. Девять месяцев жизни – но какой жизни? Существования в ожидании смерти. Потому что есть вещи страшнее немедленной казни. Есть медленное умирание души, когда тело еще живо, но внутри уже все мертво. И самое мучительное – знать точную дату своей смерти и ждать ее, как неизбежный рассвет.