Глава 29

Три месяца. Три месяца я жила в башне, как принцесса из проклятой сказки. Комната была роскошной – шелковые обои, антикварная мебель, панорамные окна с видом на пустыню. Но решетки на окнах и замок снаружи напоминали о том, что это не дворец, а тюрьма. Золотая клетка для птицы, которую ждет убийство. Мой живот округлился, под сердцем билась новая жизнь – единственное, что связывало меня с Асадом. Ребенок толкался по ночам, словно требуя объяснений, почему его мать приговорена к смерти. Я гладила живот и шептала: "Прости, малыш. Мама наделала глупостей, а расплачиваться придется нам обоим." Материнская любовь, отравленная знанием неизбежности. Когда каждое движение ребенка внутри – это радость и мука одновременно. Когда ты готова умереть за того, кто еще не родился, но знаешь, что твоя смерть – единственное, что ты можешь ему гарантировать. Асад не приходил. Ни разу за эти три месяца. Слуги приносили еду, лекарства, книги – все молча, как призраки. Врач осматривал меня раз в неделю, проверяя, что с его будущим наследником все в порядке. Он тоже не говорил ни слова – только записывал показания в тетрадь и уходил. Единственным голосом в моем мире была Джамила. Она появилась месяц назад – молодая девушка с пустыми глазами и шрамом через всю щеку. Асад назначил ее моей прислужницей, но я видела в ней больше. Убийцу. – Господин сказал, что ты была в театре, – говорила Джамила, расчесывая мои волосы. – В России. Расскажи о спектаклях. Я рассказывала – о "Лебедином озере", о "Ромео и Джульетте", о том мире, где еще существовала красота без жестокости. А она слушала с таким голодом в глазах, словно мои слова были хлебом для умирающего от голода. – А ты откуда? – спросила я однажды. – Из ниоткуда, – ответила она просто. – Родители продали меня в семь лет. С тех пор я принадлежу господину. – Он… он хорошо к тебе относится? Джамила засмеялась – коротко, без веселья. – Он обучил меня убивать. Сказал, что это лучшее, на что я способна. Быть красивой смертью для его врагов. Подумайте о детстве, украденном так рано, что ребенок даже не понимает, что у него отняли. О девочке, которую превратили в оружие, отточили, как лезвие ножа. Меня ломило в костях от осознания того, что Асад способен разрушить не только мою жизнь, но и чужие. А сегодня утром все изменилось. Джамила принесла завтрак и сообщение: – Господин женится. Чашка выпала из моих рук, разбилась о мраморный пол. Горячий чай обжег ноги, но я не почувствовала боли – внутри все оледенело. – На ком? – выдавила я. – Сестра эмира Катара. Политический брак. Свадьба через неделю. Ревность похожа на пекло, ревность беременной женщины к той, которая займет ее место. Это когда материнские гормоны смешиваются с яростью покинутой самки, создавая коктейль из безумия и отчаяния. Когда хочется выцарапать глаза сопернице, но ты заперта в клетке и можешь только рыдать. – Он счастлив? – спросила я, ненавидя себя за этот вопрос. – Господин никогда не выглядит счастливым, – ответила Джамила задумчиво. – Особенно с тех пор, как вы здесь. После ужина, когда стемнело, я услышала звук ключа в замке. Сердце забилось так, что, казалось, разорвет грудную клетку. Только один человек мог прийти сюда без доклада охране. Дверь открылась, и в комнату вошел он. Асад. Боже мой, как он изменился за эти три месяца. Похудел, лицо осунулось, под глазами залегли темные круги. Но взгляд… взгляд стал еще более холодным, еще более беспощадным. Он смотрел на меня, как энтомолог на насекомое под микроскопом. – Вижу, ты процветаешь, – сказал он, окидывая взглядом мой округлившийся живот. – Асад… – начала я, но он поднял руку, останавливая. – Я пришел не для разговоров. Пришел убедиться, что мой наследник развивается нормально. Он подошел ближе, и я почувствовала знакомый запах его кожи – сандал, мускус, что-то неуловимо мужское. Запах, который когда-то сводил меня с ума от желания, а теперь вызывал только боль. Его ладонь легла на округлость, и ребенок тут же отозвался – сильным толчком, словно узнал отцовское прикосновение. Лицо Асада дрогнуло – на мгновение, почти незаметно. В его глазах мелькнул отцовский инстинкт, нежность, которую он пытался подавить. – Сильный, – пробормотал он. – Будет хорошим воином. – Или воительницей, – сказала я. – Может, это девочка. Его рука застыла на животе. – Нет, – произнес он уверенно. – Это мальчик. Я чувствую. Какой он адский этот момент близости с человеком, который приговорил вас к смерти. Когда его прикосновение одновременно лечит и убивает, дарит жизнь и отнимает ее. Когда хочется прижаться к нему и оттолкнуть одновременно. – Джамила говорит, ты женишься, – сказала я тихо. Его рука дернулась, но не убралась. – Империи нужна хозяйка. А мне – жена, которая не предаст меня за первую угрозу. Каждое слово било, как удар кнута. – Ты любишь ее? – Любовь? – он засмеялся горько. – Ты убила во мне способность любить. Теперь есть только долг, выгода, необходимость. Он убрал руку, отошел к окну. – Знаешь, о чем я думаю по ночам? – спросил он, глядя на звезды. – О чем? – О том, как убью тебя. – Его голос был спокойным, почти мечтательным. – Медленно. Болезненно. Чтобы ты успела пожалеть о каждом дне своей жалкой жизни. Подумайте о словах, которые должны пугать, но вместо этого вызывают странное облегчение. Потому что в них есть эмоция. Ненависть – это тоже чувство. Пусть разрушительное, но живое. А равнодушие – это настоящая смерть. – А потом? – спросила я. – После моей смерти что будет? – Потом я буду счастлив, – соврал он. Я видела ложь в напряжении его плеч, в том, как он сжал кулаки. – Забуду тебя, как кошмарный сон. – Не забудешь. Он резко обернулся, и в его глазах вспыхнул огонь. – Забуду. – рявкнул он. – Сотру из памяти каждый поцелуй, каждую ночь, каждое слово любви. – Тогда почему ты здесь? – выстрелила я. – Почему пришел среди ночи, когда мог просто прислать врача? Он замолчал, челюсти сжались так сильно, что проступили желваки. – Потому что ты носишь моего сына, – сказал он наконец. – И только поэтому. – Врешь. – Что ты сказала? – Ты пришел, потому что скучаешь. – Я поднялась с кровати, подошла к нему. – Потому что новая невеста не заставляет тебя чувствовать то, что чувствовал ты со мной. – Заткнись, – прошипел он, но не отступил. – Потому что ты любишь меня до сих пор. И это сводит тебя с ума. Его рука метнулась вперед, сжала мое горло. Не душа – просто держала, показывая свою власть. – Я ненавижу тебя, – прошептал он, его лицо было в сантиметрах от моего. – Ненавижу больше всего на свете. – Знаю, – выдохнула я. – И я ненавижу себя за то, что по-прежнему люблю тебя. Что происходит, когда любовь и ненависть сталкиваются в одном сердце. Они не уничтожают друг друга – они создают нечто новое, разрушительное, как ядерный взрыв эмоций. Что-то, что может разнести в клочья все вокруг. Он смотрел мне в глаза долго, мучительно. Я видела, как в нем борются желание и отвращение, любовь и месть. Его дыхание стало тяжелее, рука на горле – горячее. – Проклятие, – выдохнул он. – Что ты со мной делаешь? А потом он поцеловал меня. Жестко, отчаянно, со всей яростью и болью этих трех месяцев. Поцелуй был полон ненависти и желания, любви и мести. Я отвечала с той же отчаянностью, вплетая пальцы в его волосы, прижимаясь всем телом. Вы знаете, что такое поцелуй человека, который собирается вас убить? Когда губы говорят о любви, а разум планирует смерть. Когда каждое прикосновение – это одновременно ласка и пытка. Он оторвался от моих губ, тяжело дыша. – Это ничего не меняет, – сказал он хрипло. – Ты все равно умрешь. – Знаю. – Твоя смерть будет долгой и мучительной. – Знаю. – Я ненавижу тебя. – И я тебя ненавижу, – ответила я. – За то, что заставил меня предать тебя. За то, что разрушил мою жизнь. За то, что я до сих пор хочу тебя больше жизни. Он снова поцеловал меня, прижал к стене. Его руки скользили по моему телу, обходя округлившийся живот. Даже беременная, даже приговоренная к смерти, я все еще сводила его с ума. – Последний раз, – прошептал он мне в ухо. – В последний раз я буду брать тебя. – Да, – выдохнула я. – Последний раз. Он повел меня к кровати, и я пошла за ним, как на казнь. Потому что знала – после этой ночи он точно найдет в себе силы меня убить. После того, как возьмет все, что хотел, я стану для него действительно ненужной. Потому что иногда последняя близость – это не акт любви, а ритуал прощания. Когда ты отдаешься не из страсти, а из знания, что больше никогда не сможешь это сделать. Когда каждое прикосновение – это память, которую ты создаешь для тех, кто останется жить. Он раздевал меня медленно, изучая каждое изменение в моем теле. Его руки дрожали – от желания или от ярости, я не знала. – Ты все еще прекрасна, – прошептал он, целуя мою шею. – Даже сейчас. Даже зная, кто ты на самом деле. – А ты все еще моя погибель, – ответила я. Мы занимались любовью в последний раз – нежно и жестоко одновременно. Он брал меня так, словно хотел оставить в моем теле память о себе, выжечь ее в каждой клетке. А я отдавалась ему полностью, зная, что это наше прощание. Он был осторожен с моим животом, но в остальном – безжалостен. Каждое движение было пропитано отчаянием, каждый поцелуй – болью разлуки. Мы любили друг друга, как будто это могло изменить прошлое, стереть предательство, вернуть утраченное доверие. После он лежал рядом, не обнимая, просто смотрел в потолок. – Через три дня свадьба, – сказал он. – Потом медовый месяц. Когда вернусь, ты уже родишь. – И умру. – И умрешь, – подтвердил он безэмоционально. Он поднялся, начал одеваться. Я смотрела на него в последний раз – на игру мускулов под кожей, на резкие черты лица, на глаза, в которых больше не было места для любви. У двери он обернулся. – Джамила позаботится о том, чтобы ты не мучилась, – сказал он. – Яд будет быстрым. И ушел, оставив меня одну с ребенком под сердцем и знанием точной даты смерти. Потому что самая жестокая казнь – это когда тебя убивает тот, кого ты любишь. Когда твоя собственная любовь становится орудием твоего уничтожения. И самое мучительное – что часть тебя этого даже хочет. Потому что жить без любви хуже смерти. А в животе толкался ребенок – единственное, что осталось от нашей любви в этом мире, где любовь стала синонимом смерти.