Глава 32

Знаете, что такое роды в заточении? Это когда самый важный момент в жизни женщины превращается в последний акт трагедии. Когда ты даришь жизнь, зная, что через мгновение тебя лишат права быть матерью. Когда материнский инстинкт борется с жестокостью мира, а каждая схватка приближает не только рождение ребенка, но и собственную погибель. Схватки начались на рассвете. Сначала слабые, почти незаметные – как легкое сжатие внизу живота. Я лежала на узкой кровати в своей служанской каморке и думала, что это ложная тревога. Но потом боль стала сильнее, регулярнее, и я поняла – время пришло. Девять месяцев ожидания. Девять месяцев, когда я жила только ради этого момента, зная, что после рождения ребенка меня ждет смерть. Но сейчас, когда час настал, я думала только об одном – чтобы мой малыш появился на свет здоровым. Представьте чувства женщины, которая рожает ребенка не для себя, а для того, кто ее ненавидит. Когда каждая схватка напоминает не о будущем материнском счастье, а о предстоящей разлуке. Меня ломило в костях не только от родовой боли, но и от ужаса перед тем, что ждет после. – Джамила. – позвала я, когда очередная волна боли прокатилась по телу. – Быстрей. Она появилась мгновенно, словно ждала этого момента. В руках у нее была готовая сумка с медикаментами и чистыми простынями. – Начались? – спросила она тихо. – Да, – выдохнула я сквозь сжатые зубы. – Предупреди господина. И позови Шахину. Джамила замерла. – Шахина под арестом, – сказала она глухо. – Господин запретил ей покидать комнату после попытки побега. Но… – она помедлила, – я попрошу его. Роды – это серьезно. – Попроси, – выдохнула я. – Пожалуйста. Следующая схватка накрыла меня с удвоенной силой, смешивая физическую боль с душевной агонией. Я кричала – от боли, от горя, от безысходности. Джамила кивнула и выскользнула из комнаты. Я осталась одна с болью, которая накатывала волнами, каждый раз становясь сильнее предыдущей. Физическая боль, смешанная с эмоциональной – это ад. Когда тело разрывается от схваток, а душа – от предчувствия того, что тебя лишат самого дорогого. Когда роды становятся не началом жизни, а началом конца. Через полчаса вернулась Джамила, а с ней – Асад и Шахина. Он был одет в черную рубашку и темные брюки – траурные цвета, как будто готовился не к рождению сына, а к похоронам. Шахина выглядела измученной, на запястьях были следы от кандалов, но глаза светились решимостью. – Как дела? – спросил он холодно, не приближаясь к кровати. – Схватки каждые две минуты, – ответила Шахина, быстро осматривая меня. – Скоро начнутся потуги. Мне нужны чистые простыни и горячая вода. – Злата, – прошептала она, наклоняясь ко мне, – я здесь. Все будет хорошо. Асад кивнул и остался стоять у стены, скрестив руки на груди. Он наблюдал за процессом с лицом палача, который ждет завершения казни. – Господин, – начала Шахина осторожно, – может быть, вам стоит подождать снаружи? Роды – дело деликатное… – Я остаюсь, – отрезал он. – Хочу лично убедиться, что получу здорового наследника. Это боль – роды под взглядом человека, который видит в вас только инкубатор. Который ждет не дождется момента, когда сможет забрать ребенка и избавиться от матери. Каждый крик боли эхом отдавался в моей душе, потому что знала – он считает секунды до моей смерти. Следующие пять часов превратились в ад. Боль была такой сильной, что я кричала, вгрызаясь зубами в простыню. Шахина держала мою руку, подбадривала, помогала дышать правильно. А Асад молчал у стены, и его присутствие давило сильнее любых мук. – Вижу головку. – воскликнула Шахина. – Еще немного, Злата. Последнее усилие. Я собрала остатки сил, напряглась всем телом. Боль была такой острой, что мир померк перед глазами. А потом… Крик. Сильный, здоровый крик новорожденного. – Мальчик. – объявила Шахина с радостными слезами в глазах. – Красивый, здоровый мальчик. Мое сердце екнуло от счастья. Сын. У меня родился сын. Живой, кричащий, совершенный. – Дай мне его, – резко сказал Асад, подходя к Шахине. – Немедленно. – Господин, позвольте сначала обтереть… – СЕЙЧАС. – рявкнул он. Шахина испуганно передала завернутого в ткань младенца в руки отца. Асад принял сына и тут же отошел от меня на максимальное расстояние. – Покажи мне его, – взмолилась я слабым голосом. – Пожалуйста, дай хотя бы посмотреть… – Нет, – отрезал Асад, не поворачиваясь. – Ты не имеешь права смотреть на моего сына. Подумайте о матери, которой не дают увидеть новорожденного ребенка. О том, как рвется сердце от материнского инстинкта, который требует прижать малыша к груди. Меня выворачивало от этой жестокости, ломило в костях от отчаяния. – Асад, прошу тебя… – начала я, пытаясь приподняться. – Он мой сын тоже… – НЕТ. – заорал он, резко обернувшись. Его лицо было искажено такой яростью, что я отшатнулась. – Он не твой. Никогда не был твоим. Ты просто выносила его для меня. Ребенок заплакал в его руках, испугавшись крика. Асад тут же смягчился, заговорил с сыном ласково: – Тише, мой мальчик. Тише, мой наследник. Папа здесь, папа защитит тебя. А потом снова посмотрел на меня с ненавистью. – Ты недостойна быть матерью моего наследника, – произнес он медленно, словно выносил приговор. – Предательница не может воспитывать принца. – Но я его родила. – закричала я сквозь слезы. – Я носила его под сердцем девять месяцев. Я его мать. – Ты инкубатор, – отрезал он. – Не больше. И теперь, когда ты выполнила свою функцию, можешь умирать. Он позвал охранников жестом. – Уведите ее обратно в камеру, – приказал он. – Завтра утром я решу, как именно ее казнить. Каково это слышать смертный приговор через час после родов? Когда тело еще не восстановилось от мук деторождения, а душа разрывается от разлуки с ребенком. Это боль, которая превосходит любые физические страдания. – НЕТ. – взвыла я, пытаясь встать с кровати. – Не забирай его. Он нуждается во мне. В материнском молоке, в тепле… – У него будет кормилица, – холодно ответил Асад. – Чистая женщина, а не шпионская шлюха. Стражники схватили меня под руки, подняли с кровати. Я была еще слишком слаба после родов, ноги не держали. – Дай мне хотя бы поцеловать его. – умоляла я, протягивая руки к ребенку. – Хотя бы раз. – Чтобы ты заразила его своей мерзостью? – усмехнулся Асад. – Никогда. Он направился к выходу с моим сыном на руках. – Как его зовут? – спросила я сквозь рыдания. Асад остановился у двери, не оборачиваясь. – Хасан, – сказал он. – В честь моего деда. Ты не достойна даже дать имя собственному ребенку. – Хасан, – повторила я шепотом. – Мой маленький Хасан… – Не смей произносить его имя. – рявкнул Асад. – У тебя нет права. Ты для него никто. Меньше чем никто. Он вышел с моим сыном, и дверь захлопнулась, разрывая связь между матерью и ребенком. Я была пуста, у меня отняли новорожденного ребенка. Это не просто грусть – это физическая боль, как будто вырвали кусок души. Каждая клетка тела кричала, требуя вернуть младенца, а разум знал – это невозможно. Меня отволокли в подвальную камеру – ту самую, где когда-то сидел безумный отец Асада. Теперь здесь пахло плесенью, крысами и смертью. Бросили на сырой пол и заперли. Я лежала в темноте и слушала, как где-то наверху плачет мой сын. Хасан искал мать, требовал грудь, хотел тепла и ласки. А я была здесь, в каменном мешке, и не могла ему помочь. Грудь разрывалась от прилившего молока. Природа приготовила мое тело к кормлению, но ребенка рядом не было. Физическая боль смешивалась с эмоциональной, создавая коктейль страданий. Материнская любовь без права на материнство. Когда каждая капля молока в груди напоминает о ребенке, которого у тебя отняли. Когда материнский инстинкт разрывает изнутри, но удовлетворить его невозможно. Плач младенца стихал и возобновлялся снова. Кормилица, видимо, не могла его успокоить. А я лежала в своей клетке и умирала от того, что не могу прижать сына к груди, не могу дать ему то, что могла дать только я. Через несколько часов в камеру вошла Джамила. В руках у нее был поднос с едой и лекарствами. – Как он? – спросила я первым делом. – Как мой мальчик? – Кричит, – ответила она тихо. – Не берет грудь кормилицы. Господин в ярости. – Он ищет меня, – прошептала я. – Узнает мой запах, мой голос. Принеси его ко мне, прошу… – Не могу, – покачала головой Джамила. – Господин запретил. Сказал, что ты умрешь завтра на рассвете. Подумайте о матери, которая слышит плач своего ребенка, но не может к нему прийти. О том, как каждый крик малыша отдается болью в сердце. Как материнская любовь превращается в пытку, когда ты бессильна помочь своему ребенку. – Как именно он меня убьет? – спросила я безразличным голосом. – Не знаю, – ответила Джамила. – Но он очень зол. Говорит, что смерть будет медленной. Чтобы ты помучилась. Она ушла, оставив меня одну с болью и отчаянием. Где-то наверху продолжал плакать Хасан, и каждый его крик разрывал мне сердце. Я родила сына, но он был мне не сужден. Я дала жизнь, но права на эту жизнь не имела. Завтра меня убьют, а мой мальчик будет расти, не зная материнской любви. Потому что есть трагедии, которые страшнее смерти. Когда у тебя отнимают не жизнь, а смысл жизни. Когда материнство превращается в преступление, а любовь к ребенку – в повод для казни. А в доме плакал мой сын, которому так и не суждено было узнать, как сильно его любила мать, которую назвали недостойной его любви. Завтра все закончится. Но сегодня я еще могла слушать его голос и знать – он жив, он здоров, он мой навсегда. Даже если Асад этого не признает. Потому что материнская любовь не умирает вместе с матерью. Она остается в каждой капле молока, которое не успела дать, в каждой колыбельной, которую не успела спеть, в каждом поцелуе, который не успела подарить. И где-то в глубине души я верила – когда-нибудь мой Хасан узнает правду о матери, которая любила его больше собственной жизни.