Глава 34

Что такое потерять единственного сына и в тот же миг увидеть, как единственная женщина, которую ты когда-либо любил, выбирает смерть вместо жизни рядом с тобой? Это когда мир не просто рушится – он взрывается изнутри, превращая твою душу в выжженную пустыню. Я стоял в детской и смотрел на крошечное тело своего сына. Хасан лежал в золотой колыбели – бледный, холодный, навсегда застывший в том возрасте, когда еще не успел открыть глаза на мир. – Йа ибни… йа рухи… – стонал я по-арабски, качаясь на коленях рядом с колыбелью. – Сын мой… душа моя… Пять дней. Всего пять проклятых дней он прожил в этом мире. Я даже не успел услышать его смех. Отец, который держал сына всего пять дней, но успел полюбить его больше собственной жизни. Который планировал научить его ездить верхом, стрелять из лука, управлять империей. А вместо этого готовит крошечный гроб. Меня выворачивало до мурашек от осознания того, что больше никогда не услышу его дыхание. Пересыхало в горле от рыданий, которые рвались наружу, как дикие звери из клетки. Ломило кости так, словно каждая из них трескалась под тяжестью горя. – ЛИМАЗА? – взревел я в потолок. – ПОЧЕМУ? За что ты забрал его, Аллах? ЧТО Я ТЕБЕ СДЕЛАЛ? Схватил серебряную погремушку с комода и швырнул в стену с такой силой, что она разлетелась на куски. Серебряные осколки разбрызгались по комнате, как слезы, которые я не мог больше сдерживать. В этот момент в дверях появился Закария. Лицо у него было белее савана. – Господин, – начал он дрожащим голосом. – Нужно немедленно сообщить госпоже Злате о… о принце. Она ждет в башне. – КУЛ ЛАХА. – рявкнул я сквозь рыдания. – Скажи ей. Пусть знает, что наш сын мертв. Закария поклонился и поспешил прочь. А я остался один с мертвым телом своего ребенка. Не знаю, сколько времени прошло. Может, час, может, вечность. Я сидел рядом с колыбелью и гладил холодную щечку Хасана, когда вдруг снаружи раздался чудовищный крик. Женский. Полный такого отчаяния, что кровь застыла в жилах. Я вскочил, побежал к окну. Внизу, во дворе, собралась толпа слуг. Они кричали, показывали на башню. Поднял глаза – и сердце остановилось. В окне башни стояла Злата. В белой ночной рубашке, с распущенными волосами. Она держалась за разломанную решетку и смотрела вниз. – ЛА. ЗЛАТА. – заорал я, высовываясь из окна. – ЛА ТАФЪАЛИ. НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО. Но она не слышала. Или не хотела слышать. Увидеть, как любимая женщина готовится к самоубийству, и понимать, что не успеваешь ее остановить – это когда секунды растягиваются в вечность, а ты бежишь, зная, что опоздаешь. – АНТАШИРАК. – кричал я, срываясь с места. – Я ПРЕДУПРЕЖДАЮ ТЕБЯ. Мчался по коридорам, как безумный, сбивая с ног слуг, переворачивая мебель. Сердце колотилось так, что готово было разорвать грудную клетку. – ИФТАху АЛ-БАБ. – орал я охранникам у башни. – ОТКРОЙТЕ ДВЕРЬ. Они метались с ключами, руки тряслись. Слишком медленно. Все слишком медленно. Дверь наконец распахнулась. Я ворвался в комнату Златы и увидел – она сидела на подоконнике разбитого окна. Ноги свешивались наружу. Лицо было мокрым от слез, но решимость в глазах – стальной. – ЗЛАТА. – закричал я, протягивая руки. – ТАЪАли ИЛИ. Иди ко мне. Она посмотрела на меня – и в ее взгляде была такая боль, что я едва устоял на ногах. – Наш сын мертв, – сказала она тихо. – А я не хочу жить в мире, где его нет. – ЛА. АНА МУХТАЖАК. – молил я, делая шаг ближе. – НЕТ. ТЫ НУЖНА МНЕ. – САМХИНИ, – прошептала она. – Прости меня. Момент, когда понимаешь – ничто не остановит любимого человека от самоубийства. Когда видишь в его глазах решимость, сильнее которой только смерть. И она отпустила руки. – ЛА. – взревел я, бросаясь к окну. Но было поздно. Злата падала – белое пятно на фоне темной воды пруда. Падала, как сломанная птица, как оборвавшаяся надежда. Звук удара о воду отозвался в моей душе, как звук разбивающегося сердца. – ЛА. ЛА. ЛА. – выл я, глядя на круги на воде. – НЕТ. НЕТ. НЕТ. Кинулся вниз по лестнице, выбежал во двор. Слуги уже прыгали в пруд, ныряли, искали ее тело. А я стоял на берегу и чувствовал, как схожу с ума. – АЙН ХИЙ? – кричал я. – ГДЕ ОНА? – Господин. – крикнул один из ныряльщиков. – Нашел. Они вытащили ее на берег. Злата лежала неподвижно, вода стекала с волос и одежды. Губы синие, глаза закрыты. Не дышала. – ХАБИБТИ. – рыдал я, падая рядом с ней на колени. – РУХИ. ФУТИ. Душа моя. Очнись. Врач уже бежал к нам, за ним слуги с носилками. Я смотрел, как они пытаются вернуть ее к жизни – качают воду из легких, делают искусственное дыхание. – ХАЙ ВИ АЛЛАХ. – молил я небеса. – Жива, клянусь Аллахом. Пусть будет жива. Наконец врач поднял голову. – Дышит, – сказал он. – Но пульс очень слабый. Нужно немедленно в больницу. Ехать в больнице рядом с телом любимой женщины и не знать, проснется ли она когда-нибудь – это когда в один день теряешь и сына, и ее, и понимаешь – от тебя ничего не осталось. В частной клинике ее подключили к аппаратам. Провода, трубки, мониторы – она лежала среди всего этого, как сломанная кукла. – Кома, – сказал главврач. – Серьезные повреждения мозга от нехватки кислорода. Не могу дать прогнозов. Три дня я сидел рядом с ее кроватью. Не ел, не спал, только держал ее руку и говорил с ней. – Арджи… арджи лийа… – шептал я. – Вернись… вернись ко мне… На четвертый день пришел Закария. Лицо у него было напряженным. – Господин, я должен рассказать правду о смерти принца. – Какую правду? – не отрывая взгляда от Златы. – Ваша мать, господин. Я видел, как она добавляла яд в молоко кормилицы. Услышать, что твоя собственная мать – убийца твоего ребенка. Когда женщина, которая дала тебе жизнь, отняла жизнь у твоего сына. – МА УМИК. – взревел я. – ТВОЮ МАТЬ. ОНА УБИЛА ХАСАНА? – Она говорила: "Не позволю сыну шпионки стать наследником." Ярость затопила все. Я вылетел из больницы, мчался домой, чтобы убить эту тварь. Я ехал обратно во дворец, и ярость кипела в моих жилах, как расплавленная сталь. Мать. Женщина, которая родила меня, которая пела колыбельные, когда я был младенцем, убила моего сына. Собственного внука. Понять, что человек, которому ты доверял больше всех на свете, оказался убийцей твоего ребенка. Когда материнская любовь превращается в предательство, а семейные узы – в удавку на шее невинного младенца. Меня выворачивало до мурашек от мысли о том, как она спокойно подливала яд в молоко. Пересыхало в горле от представления о том, как мой маленький Хасан пил отравленное молоко, не зная, что это его убивает. Ломило кости от ярости, которая требовала крови. – КУСС УММ ИЛЛИ ХАЛАФТНИ. – рычал я, сжимая руль машины до побеления костяшек. – К черту ту, что меня родила. Машина влетела во двор дворца на такой скорости, что слуги шарахались в стороны. Я выскочил, даже не заглушив мотор, и ринулся искать эту тварь. Нашел ее в саду, на ее любимой террасе с видом на розарий. Таджиха сидела в белом кресле и пила утренний чай из тонкого фарфора. Спокойная, умиротворенная, словно не она убила собственного внука несколько дней назад. На столике рядом лежали свежие газеты, стояла ваза с розами, блюдце с финиками. Идиллическая картина богатой пожилой дамы, наслаждающейся утром. Если не знать, что эти элегантные руки недавно держали яд. – АНТ АТИЛТИ ИБНИ. – взревел я, налетая на нее как ураган. – Ты убила моего сына. Она даже не вздрогнула. Только медленно подняла глаза от чашки и посмотрела на меня с тем же выражением, с каким смотрят на капризничающего ребенка. – Доброе утро, сын мой, – сказала она ровным голосом. – Ты выглядишь взволнованным. Равнодушие убийцы перед лицом разоблачения – это когда человек, совершивший чудовищное преступление, ведет себя так, словно обсуждает погоду. Это не просто хладнокровие – это патологическое отсутствие совести. – ВЗВОЛНОВАННЫМ? – заорал я, опрокидывая стол с чаем. – Фарфор разбился вдребезги, горячая жидкость разлилась по мрамору. – ТЫ УБИЛА ХАСАНА. ОТРАВИЛА СОБСТВЕННОГО ВНУКА. Таджиха вздохнула, словно я доставлял ей неудобство. – Я спасла честь нашего рода, – ответила она равнодушно, отряхивая капли чая с белого платья. – Этот ублюдок шпионки не мог стать наследником древней династии ан-Нахар. – УБЛЮДОК? – Меня трясло от ярости. – Он был невинным младенцем. ТВОИМ ВНУКОМ. – Он был семенем предательницы, – холодно отрезала она, поднимаясь с кресла. – Плодом позорной связи с врагом нашей семьи. Я не могла позволить такому отродью носить наше имя. Женщина, которая говорит о пятидневном младенце как о "семени предательницы". Которая убивает ребенка за грехи его матери. Это не защита семейной чести – это безумие. Меня ломило в костях от ее слов. Каждое слово было как удар ножом в сердце. – Он не выбирал свою мать. – рявкнул я. – Это был ребенок. МОЙ СЫН. – Сын, который вырос бы и узнал правду о своем происхождении, – парировала Таджиха, поправляя седые волосы. – Сын, который стыдился бы своей матери-шпионки. Я избавила его от этого позора. – ИЗБАВИЛА? – Я схватил ее за плечи, встряхнул. – Ты его УБИЛА. – Я дала ему милосердную смерть, – ответила она бесстрастно. – Яд был безболезненным. Ребенок просто заснул и не проснулся. Разве это не лучше, чем жизнь в стыде? Логика убийцы, который считает убийство актом милосердия. Когда смерть преподносится как подарок, а детоубийство – как благородный поступок. – КАЛЬБА МАНТУНА. – взревел я. – Сумасшедшая сука. ТЫ УБИЛА НЕВИННОГО РЕБЕНКА. – Я защитила честь нашей семьи, – повторила она с той же ледяной уверенностью. – То, что должен был сделать ты, но не хватило мужества. Эти слова добили меня окончательно. Пересыхало в горле от ярости, которая поднималась из самых глубин ада. – МУЖЕСТВА? – заорал я. – Мужества убить собственного сына? – Мужества поставить честь рода выше личных чувств, – холодно ответила она. – Наши предки не колебались бы ни секунды. Она подошла к разбитому столику, подняла осколок фарфора, рассматривала его с сожалением. – Эта чашка досталась мне от прабабушки, – заметила она равнодушно. – Жаль, что ты ее разбил. Говорить о разбитой чашке, когда обвиняют в детоубийстве – это патологическое искажение приоритетов, когда материальные вещи важнее человеческих жизней. – ЧАШКА? – Я не мог поверить в ее хладнокровие. – ТЫ ГОВОРИШЬ О ЧЕРТОВОЙ ЧАШКЕ? – Эта чашка имела историческую ценность, – пожала плечами Таджиха. – А тот ребенок был просто ошибкой природы. Помесью благородной крови с кровью предательницы. – ХВАТИТ. – рявкнул я, хватая ее за горло. – БАДА АТЛЕК. Сейчас я тебя убью. – Не смей поднимать руку на мать, – сказала она с презрением, не пытаясь вырваться. – Это грех перед Аллахом. – ГРЕХ? – Меня трясло от ярости. – А убийство невинного младенца – не грех? – Это была необходимость, – ответила она спокойно. – Как убийство ядовитой змеи, которая может укусить. Женщина, которая сравнивает пятидневного младенца с ядовитой змеей. Которая убивает внука и считает это благородным поступком. Мои пальцы сжались на ее шее. Тонкая, морщинистая кожа, хрупкие кости – я мог сломать ее шею одним движением. – АНТ МА ТИСТАХИЛЛИ АЛ-ХАЙЯТ. – прошипел я. – Ты недостойна жизни. – Возможно, – согласилась она с той же ледяной невозмутимостью. – Но я сделала то, что было нужно для нашего рода. И не жалею. – НЕ ЖАЛЕЕШЬ? – Я сжал ее горло сильнее. – Ты убила моего сына и НЕ ЖАЛЕЕШЬ? – Жалею только о том, – выдавила она сквозь сдавленное горло, – что не убила его мать вместе с ним. Что происходит с сыном, когда мать говорит о желании убить еще и мать его ребенка? Это последняя капля, которая переполняет чашу терпения. Что-то лопнуло у меня в голове. Я сжал шею Таджихи изо всех сил, глядя ей в глаза. Хотел видеть, как жизнь покидает ее тело. Хотел, чтобы она поняла – умирает за убийство невинного младенца. – МУТ ЙА АТИЛЯ. – рычал я, сжимая все сильнее. – Умри, убийца. Умри, детоубийца. Она хрипела, пыталась дышать, но я не отпускал. В ее глазах я видел не раскаяние, не страх – только холодное удовлетворение. Даже умирая, она была довольна тем, что сделала. – ЙИЛЪАН АБУ РУХЕК. – прошипел я, когда ее тело обмякло. – Проклята твоя душа. Швырнул мертвое тело на мраморные плиты террасы. Она упала, раскинув руки, с открытыми, но уже пустыми глазами. Белое платье постепенно окрашивалось кровью, которая сочилась из носа и рта. Стоял над трупом собственной матери и чувствовал… ничего. Никакого облегчения, никакого удовлетворения. Только пустоту. Месть не вернула моего сына. Не исцелила боль. Месть, которая не приносит покоя. О справедливости, которая не лечит раны. Когда убиваешь убийцу своего ребенка, а боль только усиливается. Руки тряслись, когда я вытирал кровь о белое платье мертвой матери. Материнская кровь на руках сына. Кровь за кровь. Но мой маленький Хасан все равно был мертв. – КУСС УММ ИЛЛИ ХАЛАФКИ. – плюнул я на труп напоследок. – К черту ту, что тебя родила. Развернулся и пошел прочь, оставляя мертвую мать лежать среди разбитого фарфора и увядающих роз. Слуги, притаившиеся за колоннами, смотрели на меня с ужасом, но никто не смел приблизиться. Ехал обратно в больницу в полном молчании. Водитель не решался заговорить, видя мое лицо. Кровь матери еще была на моих руках, на рубашке. Запах смерти въелся в кожу. В больнице поднялся в палату к Злате. Она лежала все так же неподвижно, окруженная проводами и аппаратами. Бледная, как восковая кукла. Сел рядом с ее кроватью, взял ее холодную руку в свои – те самые руки, которые только что убили мою мать. – Интамту, хабибти, – прошептал я ее неподвижному лицу. – Я отомстил, любимая. Убил убийцу нашего сына. Убил собственную мать. Молчание. Только мерное пикание аппаратов, которые следили за ее жизненными показателями. – Лакин хаза ма йарджаъ ибнана, – продолжал я. – Но это не вернет нашего сына. Ничто его не вернет. Сидеть рядом с телом любимой женщины в коме и понимать, что даже месть не исцеляет боль – это когда справедливость свершилась, а пустота в душе только увеличилась. И тут дверь палаты тихо открылась. Вошла Шахина – осторожно, робко, со сверткомком в руках. Лицо у нее было взволнованным, глаза сияли от слез. Из свертка доносился слабый писк – знакомый звук, который заставил мое сердце екнуть. – Господин, – сказала она дрожащим голосом. – Простите, что прерываю вашу скорбь, но… – она сглотнула. – Принц Хасан жив. Что происходит с человеком, когда ему говорят, что его мертвый сын на самом деле жив? Мир останавливается. Время застывает. А потом реальность взрывается, как атомная бомба. Я медленно поднял голову, не веря услышанному. – ШУ УЛТИ? – прошептал я. – Что ты сказала? – Я видела, как госпожа Таджиха шла в детскую с флаконом яда, – продолжала Шахина, прижимая сверток к груди. – Поняла ее намерения и подменила детей. Отдала ей сына умершей служанки, а настоящего принца Хасана спрятала. Младенец в ее руках заплакал – тонко, требовательно, живо. И этот звук… Злата вдруг открыла глаза. – ЗЛАТА. – заорал я, вскакивая со стула. – ХАБИБТИ. ХАСАН ХАИ. НАШ СЫН ЖИВ. Она посмотрела на меня мутным взглядом, потом на плачущего ребенка в руках Шахины. – Мой… мой мальчик? – прошептала она хрипло. – АЙВА. АЙВА. – рыдал я, целуя ее лицо. – Да. Да. Наш сын. Он жив. Жив. Взял Хасана у Шахины дрожащими руками. Он был теплым, живым, настоящим. Его крошечные ручки сжались на моем пальце, и я понял – это не галлюцинация. – АЛЛАХ АКБАР. – прорыдал я, прижимая сына к груди. – Аллах велик. Боже мой, мой мальчик жив. Положил Хасана на грудь Злате. Младенец сразу затих, узнав материнское тепло, начал искать грудь. И Злата, плача от счастья, помогла ему. – Хабибти… рухи… антум хайяти… – шептал я, обнимая их обоих. – Любимая… душа моя… вы моя жизнь… Потому что любовь действительно воскрешает мертвых. Когда младенец плачет, материнское сердце просыпается даже из самой глубокой комы. Когда семья воссоединяется, даже разбитые души склеиваются заново. Хасан жадно сосал молоко, Злата гладила его головку дрожащими пальцами, а я рыдал от счастья и облегчения. Мой сын был жив. Моя женщина очнулась. И хотя на моих руках была кровь убитой матери, в этот момент я чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. А еще…человеком, который не заслужил этого счастья.