Глава 23
Вова Нестеров считал, что родился дважды. И второй раз — под счастливой звездой. Даже в колонию он попал по блату. Мать похлопотала, чтобы отправили под Пермь. Там мотал свой срок Жук. Родной брат Коли Пахомова, соседа по лестничной клетке. Следовательно, Вите Жук приходился дядей.
На зоне Нестеров с удивлением узнал, что Жук не просто так, не хухры-мухры, не рядовая какая-то шавка, а казначей. И все общаковые денежки, что с воли передаются, попадают сразу к нему. И уж потом Жук со смотрящим распределяют, куда что пойдет.
Конечно, Вову Нестерова, которого никто даже и не подумал обижать, сразу определили на теплое место, в кочегарку. Закидал угля, и спи спокойно, дорогой товарищ!
Иногда он приходил погостевать к Жуку. Тот поил его чифирем и жаловался на артрит.
Так бы и жил Вова Нестеров до конца срока, если б не попал в больничку. И заболевание у него обнаружили серьезное, типа бронхита с плевритом. Вова пару месяцев до этого заходился в надсадном и выматывающем кашле. Жук забеспокоился, как бы парень не словил туберкулез, и отправил его к врачице. Толстой и пучеглазой Нелли Семеновне. Любовнице самого хозяина.
— Бронхит или воспаление легких, — поставила та диагноз, даже не взяв в руки фонендоскоп. — Пусть недельку-другую полежит, мы ему антибиотик проколем!
В тот же день в больницу доставили сержантика с двусторонним воспалением легких, с температурой под сорок. Мальчишка уже бредил и в этом своем бреду звал милую Оленьку и отгонял противную Верку. Случай оказался настолько тяжелый, что Нелли Семеновна лично назначила терапию и навещала больного при каждом удобном случае. Она так вымоталась, что даже пожаловалась своему любовнику Гоше, когда тот вечером тискал ее у себя в кабинете. Самому начальнику колонии. Игорю Ивановичу. А это она делала очень редко. Жаловалась вообще, а Гоше — в особенности.
— Ой, такой тяжелый мальчик, Гошенька! И был бы из зеков, а то солдатик. Аж сердце кровью обливается, если потеряем.
— На то ты и врач, чтоб людей спасать! — глубокомысленно заметил начальник колонии, шаря за пазухой у Нелли Семеновны.
— А что, Нель, у тебя в отделении земляк Жука отирается? — вдруг поинтересовался хозяин и весь напрягся, даже перестал теребить огромные груди своей любовницы.
— Да, — раздраженно проговорила она. И Гоша не понял, чем она недовольна: то ли тем, что он оставил свое занятие и пристает с расспросами, то ли тем, что земляк Жука отирается в отделении.
— Мне с ним потолковать нужно, — заявил хозяин.
— Завтра и поговоришь, мое дежурство, — проворковала Нелли, привлекая любовника к себе.
— А знаешь, Гош, — задумчиво проговорила она через несколько минут, надевая вываренные с хлоркой трусы и поправляя юбку. — Я только сейчас поняла, эти мальчики удивительно похожи…
— Какие еще мальчики? — рассеянно бросил хозяин, расслабленно развалившись в кресле.
— Такие! — вскрикнула Нелли. — Земляк Жука и плохой сержантик! Как будто от одних родителей. Мы с сестрой так не похожи, как они!
— Твоя сестра старая дура, не говори мне о ней! — рявкнул хозяин. Сестра Нелли Семеновны, Татьяна, приходилась Игорю Ивановичу законной супругой.
Нелли надула и без того полные губки и обиженно сказала:
— Тогда б женился на мне, а не на ней!
— Если б я женился на тебе, то изменял бы тебе с ней. И ты была бы старой дурой! — хохотнул Игорь Иванович.
А про себя подумал, что вовремя, что перевел разговор, и очень хорошо, что Нелька завтра дежурит. И уж тем более удачно, что братья-близнецы оказались в больнице именно сейчас, когда в общаке скопилось много денег.
Бумеранг навсегда запомнил этот момент. Когда его позвали в кабинет заведующей, а там сидел сам хозяин. Предложил чаю с медом. Хотел было предложить сигарет, но передумал, сказал, что он, Вова, болен, а со здоровьем шутки плохи. Поговорил о том, о сем. О матери, о доме…
И чего Жук предостерегал его насчет хозяина? Он оказался душевным мужиком. Правда, об этой встрече Бумеранг никому говорить не стал. Не пришлось.
В одну из бесед разговор зашел о Жуке. Слово за слово, как за якорь цеплялся Игорь Иванович, пока не дошел до самого главного. И сам в одночасье Бумеранг понял, что еще минута и проговорился бы. И замолчал.
— Пожалуй, я пойду, — промямлил Нестеров, поднимаясь с табуретки.
— Сидеть! — рявкнул хозяин. — Тебе кто встать позволил? Уйдешь, когда я скажу.
Нестеров вздрогнул и снова примостился на край табуретки.
Разговор оказался долгим. Но как не увещевал Игорь Иванович, Вова стоял на своем. Тогда хозяин предложил сделку, дав на размышления пол часа.
— Деньги эти я все равно заберу, — отрезал он. — Только тебя прибьют сразу. Решат, что это ты проболтался о схроне. Решай, пока я добрый…
Бумеранг всмотрелся в одутловатое, изрезанное морщинами лицо и понял, что другого выхода у него нет.
За Костюком приехали в конце недели. Мать и старший брат. Они всю дорогу трещали, рассказывая Бумерангу последние новости. От высокой температуры и всякой гадости, которой наколола и напичкала напоследок Нелли Семеновна, раскалывалась голова и клонило в сон. Хотелось заорать, чтобы эти двое заткнулись. Первой его недовольство заметила мать Костюка и потрогала жаркий от температуры лоб.
— Юрочка, бедный, потерпи, сыночек, скоро приедем!
И шикнула на старшего сына, который продолжал что-то рассказывать из своей незамысловатой деревенской жизни. Рассказы эти мало интересовали Бумеранга. Он выбрался, эти крестьяне приняли его за своего. И самое главное, скоро он поедет в Москву и поступит в МГУ на юридический факультет. В том, что его примут, Бумеранг не сомневался, в кармане рубашки, поближе к сердцу, лежали направление на учебу, характеристика и прочая фигня, выписанная хозяином. Он правильно сделал, что не стал просить свою долю из общака, экспроприированного Игорем Ивановичем. Откуда у бедного сержанта Костюка деньги? А вот разные бумажки и направления, это сколько угодно. Оценило начальство отличную службу и направило на учебу! Скоро, очень скоро, через несколько лет, он станет лейтенантом милиции, и его обидчики получат по заслугам! Он представлял, как лично арестует Герта и Пахома. Ведь он в курсе всех ходов и выходов. Догадался, как узнает Пахом о приходе вагонов с радиодеталями через дочку какого-то Родиона Михалыча, работавшего в управлении перевозок. Помнит, куда Герт потом сдает украденное. Проверить все это — раз плюнуть. И тогда сядут они, и будут топтать зону долгих двенадцать лет. И получат все то, что уготовили ему. И Герт, и Пахом.
Мать снова погладила его по лбу и поправила распахнувшийся полушубок.
— Совсем тебе плохо, Юрочка?
Странно, но в ее глазах Бумеранг прочел боль за него. Ну, не за него, конечно, а за своего сына, оказавшегося стараниями Нелли Семеновны обряженным в зековскую одежку и погребенным где-то за территорией лагеря.
«Ее сын умер, а сердце материнское ей ничего не подсказало», — почему-то подумал Бумеранг. Как будто прочитав его мысли, женщина наклонилась к нему и прошептала:
— Сны мне, Юрочка, снились нехорошие! Думала, что уже и живым не увижу.
— Мам, ну какие сны, это ж суеверие! Вон тебе и Юрка скажет, что суеверие — это грех! Юр, а там на зо… на службе ты в церковь тоже ходил?
— Нет, Паш, бросил я это занятие. Бог не в храме, он в сердце каждого, — с ходу сказал Бумеранг расхожую фразу. А про себя подумал: «Мама родная, этот самый Костюк был еще и набожным».
— Ну, и правильно, — гоготнул Павел. — Хоть в чем-то тебе служба на пользу пошла!
— На какую пользу?! — возмутилась мать. Бумеранг прочел в личном деле, что ее зовут Антонина Дмитриевна. — На какую пользу?! Всего вон болезнь изъела! На себя не похож. Ничего, Юрочка, ничего, скоро на ноги встанешь. Не зря ж говорят, что дома и стены помогают.
Если стены помогают дома, то вы меня, пожалуйста, в Город отвезите. Вот только беда — никто не ждет в родных стенах и таблетку завалящую в рот не положит.
Никто даже в детстве не беспокоился, поел он или нет, сделал ли уроки. Никто никогда не звал его вечером домой, не интересовался, как прошел день. Как он завидовал Герту, когда слышал истошные крики его мамаши с балкона:
— Иштван! Домой!
Завидовал даже Витьке Пахомову, которого мать порола за плохие оценки.
Зато он, Вова Нестеров, был всегда одет в заграничные шмотки, дома холодильник ломился от сухой колбасы, оливок и шпрот, на балконе и в кладовке стояли ящики с тушенкой и чешским пивом, постоянно доставляемые любовником матери.
— Чего тебе еще надо, Вовик? — искренне удивлялась мать, равнодушная ко всему, кроме себя самой, когда он пытался что-то ей объяснить.
Потом перестал, перестал завидовать ребятам во дворе, перестал раздражаться на дурацкое «Вовик».
Впрочем, нет никакого «Вовика». Сгинул! Это он, а не Юра Костюк, лежит прикопанный мерзлой землей. Это он, а не Юра Костюк, убил человека. И бог с ним! Рыдать по нему никто не станет, даже родная мать!
Машина плавно затормозила. Бумеранг открыл глаза.
— Пока ты спал, Юрочка, мы и приехали! — радостно сообщила Антонина Дмитриевна.
Ему помогли выбраться из машины, и мать с братом повели его в дом, выложенный из белого кирпича.
Внутри суетилась какая-то старуха, увидев вошедших, кинулась целовать Бумеранга.
— Юрочка, внучек! — Бабка обняла его и заплакала.
Хм, кто-то говорил, что люди, живущие на севере, менее эмоциональны.
— Мам, ну что же ты? Он еле на ногах стоит, а ты постель не постелила?
Старуха кинулась разбирать постель.
— Господи, Нина, прости дуру старую!
— Мам, да какое ты одеяло стелешь? Ведь это ж ватное, лучше пуховое достань! Нет, лучше я сама!
И мать, сняв сапоги, побежала куда-то в комнаты.
Бумеранг в изнеможении, не снимая полушубок, опустился на какой-то сундук, стоявший у самой двери, и прислонился к стене. Ему неимоверно хотелось спать. Но в то же самое время он поражался, с какой любовью и заботой встретили его новоявленные родственники.
Его раздели и уложили в постель, накормили с ложки куриным бульоном, заставили выпить какое-то снадобье из сосновых шишек и ушли на кухню, оставив открытую дверь. На всякий случай, вдруг что понадобится.
С дороги и после обильной еды Бумеранг заснул. Ему снился Жук, грозивший пальцем, снились смотрящий и хозяин. Потом они превратились в Герта и Пахома. А после он кружился на карусели с девочкой из параллельного класса, он забыл, как ее зовут. Но карусель превратилась в ураган и стала уносить его.
Он очнулся от того, что кто-то тряс его за плечи.
— Господи, очнулся, я думала, уже все! — сквозь слезы прошептала Антонина.
— Тетя Нина, ты пугаешь! — сказал кто-то рядом. — Видишь, сделали ему укольчик, и жар спал. Нечего всякую дрянь человеку вместо лекарств давать, когда есть медикаменты.
— Но бабка Марья…
— Она, небось, и руки не моет, когда травы свои варит!
Бумеранг скосил глаза и увидел молодую девчонку со шприцем в руке.
— Ну-с, Юрий Игнатьевич, поворачивайтесь на живот и заголяйтесь!
— Нет, не буду, — слабым голосом воспротивился Бумеранг. — Ты потом за меня замуж не пойдешь!
— Боже спаси! — наигранно ужаснулась девушка. — Мне потом твоя Ольга все глаза выцарапает. Поворачивайся, Юрчик!
— Олечка придет ближе к вечеру! — сказала Антонина. — У нее вторая смена.
— Посиди со мной, Вера! — неожиданно сказал Бумеранг. Он вспомнил, что видел эту девчонку на фотографиях, которые Нелли Семеновна стащила из тумбочки Костюка.
Там были две барышни. Простая и несимпатичная Ольга с длинной жидкой косой какого-то неопределенного цвета, обещавшая дождаться. И веселая круглолицая Вера с короткой мальчишеской стрижкой. С обратной стороны была лишь подпись: «Вера Большакова, Пермское медицинское училище, 1988 год». Еще там, в лазарете, Вера понравилась Бумерангу больше. Но сейчас, в действительности, она казалась ему просто красавицей. Из-за роскошного бюста, что-то совсем не замеченного Бумерангом на фотографии.
Дурак этот Костюк, если выбрал какую-то мымру заместо этой красавицы. Но лично ему, Бумерангу, всегда нравились бабы с большими магарасами…
— Посиди со мной, Вера! — снова попросил он. — Я тебя Ольге в обиду не дам!
— А кому дашь? — весело спросила Вера.
— Никому не дам! — слабым голосом и будто бы шутя проговорил Бумеранг.
С Ольгой не заладилось с самого начала. Блеклая и бесцветная, она наводила на Бумеранга ужасную скуку. Ольга была набожной и пыталась все время поговорить с Костюком о Боге. Все ее знания, почерпнутые из проповедей местного батюшки, сводились к спасению в вере. Бумеранг перечитал на зоне Библию и Евангелие, Коран, Веды и мог вести теологические споры с любым митрополитом, муфтием или далай-ламой. Его забавляли речи Ольги, и он соглашался с ней:
— Да, ты совершенно права, спасение найдем только в Вере.
И целый день ждал, пока она придет. Вера приходила рано утром и уже поздно вечером. Делать уколы. Он смотрел на нее жадными глазами. Она подмечала эти его взгляды. И как-то не выдержала:
— Юрчик! Мне не нравится, как ты на меня смотришь!
— Обыкновенно смотрю! — ничуть не смутился он.
— Вообще, ты очень изменился, — задумчиво произнесла Вера. Внимательно посмотрела на Бумеранга и добавила: — Очень, как будто и не ты это вовсе.
— Знаешь, наверно, ты права, я сам чувствую, как изменился, — счел за благо согласиться Бумеранг. — Еще и болезнь эта. Мать вчера жаловалась бабке, что от меня остались кожа да кости, что даже взгляд поменялся. Я много видел такого, Вера, о чем предпочел бы никогда не знать. Любой бы человек поменялся в таких условиях. И я не исключение. Если тебе неприятно со мной общаться, не приходи, я пойму.
Удивленная Вера молчала.
Бумеранг и сам был немало удивлен собственным монологом. После таких разговоров Вера стояла первой в очереди на встречу с настоящим Костюком. Но почему-то ему не хотелось ее туда отправлять. Он дал себе слово, что прибьет каждого сомневающегося в том, что именно он — Юра Костюк. Но пока никто и не сомневался. Только Вера.
Казалось, что тема закрыта, что он убедил ее своим проникновенным признанием. Тем более что тогда она не ушла. К этому разговору они вернулись через пару месяцев. Когда на дворе потеплело и стало возможным выходить на улицу. В тот день Бумеранг решил прогуляться по деревне. Что руководило им — кураж или наглость, он не мог определить. И того, и другого у него было в избытке. Он потихоньку оделся и побрел во двор, надеясь постоять на уже весеннем солнышке. Мать вызвалась было пойти с ним, но Бумеранг остановил ее:
— Не надо, мама. Я сам. А то совсем в инвалида превращусь. — Взял бабкину палку и потихоньку поплелся во двор.
Он испытывал к матери чувство бешеной благодарности за то, что выкупила его у хозяина. Бумеранг сам слышал, как она шепотом рассказывала Веркиной матери, тете Тае, о том, чего ей это стоило. Называла сумму около штуки баксов.
Все-таки сволочь хозяин — и общак взял, и из бедной женщины последнее вытряс. Заработал на жизни и смерти. Его родная мать не сделала бы для него и половины. А мама… Бумеранг уже начинал думать о матери Костюка, как о своей собственной. Та женщина, что когда-то дала ему жизнь, больше его не интересовала.
Он походил по двору, потом посидел на завалинке. Но сидеть скоро надоело, и Бумеранг поплелся мимо кустов смородины, что росли вдоль дорожки, тяжело опираясь на палку. Хорошо, что его никто не видит. Кроме матери. Вон она выглядывает в окошко и радостно машет ему.
— Я пойду, выйду за калитку, — крикнул он ей и, распрямив спину, упрямо зашагал к калитке. Он двигался медленно, словно боясь оступиться, и осматривался по сторонам, как и любой другой, оказавшись в незнакомом месте. Сзади кто-то громко разговаривал, какие-то парни. Сейчас поравняются с ним, и он кивнет им. Это великое счастье, что Костюк был нелюдимым и не имел друзей. Только эта странная Ольга. То ли большая любовь, то ли верный соратник. Даже с соседской Верой отношения были враждебные.
— Я тебя раньше, до болезни, терпеть не могла, — призналась она. — Вечно у тебя были какие-то закидоны.
— Посмотри, Глыба, у нас в деревне открыли дом престарелых? — громко спросил кто-то сзади.
Бумеранг не стал поворачиваться. Местная шпана. Им только дай поглумиться, покажи слабину. Он сам был таким. И приставал на улицах к девчонкам с вопросами типа:
— Девушка, а вашей маме зять не нужен?
Главным был не ответ, а реакция. А все реагировали по-разному, кто-то смеялся, кто-то сердито шарахался в сторону. Но всегда казалось так весело.
— Это не старик, Пряник, ты перепутал! — заорал кто-то совсем рядом дурным голосом. — Это же Костюк, чмо болотное! Глянь, этот придурок с бабкиной палкой вышел. Эй, козлик, повернись, когда с тобой большие люди разговаривают.
Кто-то с силой дернул его за плечо.
Бумеранг повернулся. Двое широкоплечих парней стояли и откровенно смеялись над ним. Мало кому удавалось уйти безнаказанным, назвав Вову Нестерова чмом, да еще и болотным. Но придурошный Костюк, наверное, должен был это стерпеть. Зато ни один нормальный мужик, тем более побывавший на зоне, никогда не стерпит никакого козла, или даже козлика.
Он не стал с ними разговаривать, а лишь поудобнее перехватил палку.
«У них, пожалуй, кулаки побольше моих будут», — пронеслось в голове. Но Бумеранг мало когда думал в драке. Герт и Пахом постоянно сердились за это.
«Там, где можно решить спокойно, ты начинаешь бить. Ты дерешься со всеми, даже с нашими друзьями. Из-за тебя постоянные проблемы!» — возмущался не раз Герт. И сейчас разговаривать не хотелось.
Пальцы обхватили палку, как когда-то обхватывали эфес рапиры. Вова Нестеров посещал секцию фехтования ровно столько, сколько читал «Три мушкетера». Но навыки пригодились в уличных драках и ни разу не подводили.
Вот и теперь он резким движением выкинул палку вперед, целясь обидчику в переносицу. Тяжелый кусок дерева обрушился на тонкий хрящ, но не проломил его. Следующий удар пришелся в солнечное сплетение. Глыба, а это был он, согнулся пополам. Затем последовал удар в пах. Оторопевший Пряник жался к забору. Глыба упал в месиво из талого снега и грязи. Бумеранг наступил ногой ему на горло.
— Запомни раз и навсегда, — тихо сказал он. — Меня зовут Юрий Игнатьевич. Впредь так ко мне и обращайся. И называть меня чмом или козликом не советую, для здоровья очень вредно. А теперь извинись!
Глыба что-то пытался сказать. Но из горла, сдавленного башмаком Бумеранга, вылетали какие-то клокочущие звуки.
— Нет, так не пойдет! — Привередливый Юрий Игнатьевич не удовлетворился ответом. Тем более что Вова Нестеров привык полностью повергать противника. Он снял ногу с горла своей жертвы.
— А теперь повтори!
— Извините, Юрий Игнатьевич! — пробурчал Глыба и добавил сквозь зубы: — Тебе достанется, ты что, не знаешь, с кем связался, урод?
— Ты мне не угрожай, паскуда, а то еще нарвешься! — так же сквозь зубы ответил Бумеранг, сильно ткнув Глыбу под ребром ногой за урода, и увидев, что вокруг начал собираться народ, заявил — Сам запомни и другим передай, я вас, шпану, теперь душить буду!
И побрел обратно к дому, осторожно ступая по мокрому снегу, словно боясь поскользнуться.
— Мы еще вернемся, мы тебе такое устроим, Рембо хренов! — услышал он вдогонку.
Около калитки он увидел Веру.
— Кто ты? — шепотом спросила она. — Ты ведь не Юра?
— Глыба сказал, что я Рембо! — хохотнул Бумеранг как ни в чем не бывало. А про себя подумал: «Вот чертова кукла! Будет задавать такие вопросы, придется что-то решать». Но решать не хотелось. Хотелось уткнуться ей в волосы, поцеловать где-то за ухом. Что и говорить, хотелось…
— Они просто так этого не оставят, — печально проговорила она. — Они начнут мстить, их тут все боятся. Забыл, что ли, как они били тебя?
— Теперь я их бить буду. Не бойся, все обойдется. Пошли лучше в дом. Мать шанежек напекла.
Через полчаса в хате набилось полно народу.
Все галдели. Восторгались подвигом Костюка. Говорили, как он сильно изменился, как армия сделала из него настоящего мужика. И прочую муру. Бумеранг посмотрел на Веру и показал ей глазами на выход. Она еле заметно кивнула и направилась к двери. Он вышел следом.
— Пошли в сарай, что ли? — сказал Бумеранг, внезапно потеряв голову.
— Мороз на дворе, сумасшедший, застудимся! Пошли лучше ко мне. Мои все равно тут долго пробудут…
Вова Нестеров считал, что родился дважды. И второй раз — под счастливой звездой. Фортуна улыбнулась бывшему зеку, дав возможность заново начать жизнь. Даже не меняя внешность, ему удалось затеряться. Сначала устроился участковым у себя в поселке. Даже посадил на пару лет Глыбу и Пряника. Теперь вся окрестная шпана звала его по имени-отчеству и старалась обойти стороной. Бесполезно! Бумеранг, сменив имя и фамилию, в сущности своей не поменялся. И думал, как те же отморозки, которых теперь приходилось ловить. Ему стоило только задаться вопросом, а как бы поступил он сам, как сразу находились тайники с ворованным нехитрым скарбом или наркота. Но через полгода подающий надежды участковый решил учиться дальше и вместе с молодой женой Верой уехал в Москву. Дальше все пошло по накатанной. Служба в МУРе, кто бы сказал, не поверил бы! Дома его всегда ждала Вера, накрывая стол разносолами. Детей заводить они не планировали. Зачем? Если и так хорошо. Но старая злость и обида постепенно вспоминались и тревожили, разъедали и без того гнилое нутро. И по ночам, маясь без сна, бывший Вова Нестеров, а ныне майор Костюк, частенько сожалел, что так и не отомстил своим обидчикам. Он понял одно: нужно или забыть, положив лом на ту давнюю историю, или начать действовать. Но спускать с рук своим обидчикам Костюк ничего не собирался.