Глава 35

Мюнхен в разгар рабочего дня, с улицами, заполненными людьми и машинами, просто исчез, растворился. Реальный мир перестал существовать. Раскололся на куски, превратившиеся в калейдоскоп, где впечатления сменялись более яркими. Где все было подчинено древнейшему танцу, чувственному и манящему, дарящему жизнь и любовь. Краем глаза Лиля отмечала проносящиеся мимо огни светофора, но вскоре, смежив веки, сосредоточилась лишь на размеренных толчках внутри нее. «Мерседес» с темными тонированными стеклами, долго петляя по запруженным улицам, проскользнул в подземный гараж и замер. Арман поправил Лиле волосы, застегнул пальто на все пуговицы и только потом открыл дверь, и, выбравшись из машины, первым делом сунул водителю карточку — электронный ключ. Потом, подхватив невесту на руки, понес к лифту. Они упали на кровать, не разбирая постель, и уже не смогли оторваться друг от друга. Эти объятия казались центром всего жизненно важного, как у сиамских близнецов. Одежда и обувь валялись по комнате. Пальто, ботинки, платье, костюм Армана, белье — все вперемежку. Но как бы внутренне ни бунтовала Лиля против этого беспорядка, сил встать и собрать вещи уже не осталось. Она поймала себя на мысли, что теперь никогда и нигде не сможет уснуть, кроме как в объятиях Армана, устав после близости с ним.

— Я люблю тебя, — хрипло прошептал де Анвиль.

От его нежных прикосновений, от рук, лениво ее ласкающих, она напрочь утратила способность думать связно. Обрывки мыслей кружились и тут же разбивались, словно о стену, а на смену им приходило спокойствие. Она не пыталась противиться этому, прекрасно понимая, что будет дальше. Ее сердце останавливалось от восторга, от примитивной радости, наполнявшей все ее существо, каждую клеточку от кончиков волос до кончиков пальцев на ногах…

— Я люблю тебя, Арман, — призналась Лилия.

Победный рык стал для нее самой лучшей мелодией. Он снова, подмяв ее под себя, вошел одним движением, начиная новую любовную схватку. Сколько их всего было за день, Лиля не запомнила, сбившись со счета.

Выбившись из сил, они сидели у панорамного окна, глядя на принарядившийся к Рождеству вечерний Мюнхен. Арман держал ее на коленях, крепко прижимая к себе. Она словно растворилась в его тепле, в запахе его кожи. Пока резкий звонок сотового не нарушил идиллию. Хлоя велела срочно прибыть в комиссариат, захватив кое-что из саквояжа.

По дороге в полицейский участок Пахомов позвонил своему адвокату. А когда уже принялись заполнять бумаги, в комиссариат ввалился и Карл Эбенхайм.

— Месье граф попросил меня взяться за ваше дело, — страдая от одышки, объяснил он.

Справедливо полагая, что других знакомых графьев у него нет, Пахомов в душе поблагодарил Армана.

— Одного обвинения явно недостаточно, — пробормотал Берк. — Поломанная рука тянет на обычное хулиганство. Нужно еще что-то…

Эбенхайм кивнул, подтверждая слова коллеги.

— Обвинение в убийстве сгодится? — бросил Витька, а потом, поморщившись, добавил: — А в шести? Этот самый Никулин — серийный убийца, а его сестра — пособница или соучастница.

Адвокаты переглянулись, понимая, что ночь предстоит бессонная.

Иван обвел взглядом небольшой холл, где приходилось томиться в ожидании. Он связался с Кафтановым и попросил отправить в Мюнхен по факсу материалы дела.

— Ты бы уже устроился к нам на работу, что ли? — выдохнул устало Кафтанов.

Теперь, спустя пару часов после бенефиса в ресторане, приходилось ждать, пока доблестные полицейские разрешат убраться восвояси. Пахомов мерил шагами коридор, изредка заглядывая к адвокатам. Витька издергался весь и казался мрачным и раздраженным.

«Все уже позади, — подумал Иван. — Никулиных арестовали. Пора домой увозить Лилю и детей. Что тут делать?»

Он мысленно начал прокручивать в голове детали разговора. Лучше, конечно, объяснить насчет завода. А потом перейти на личное. Попросить прощения и начать с чистого листа.

В этот момент отворилась одна из дверей, и в холл, будто материализовавшись из его мыслей, зашла Лиля. Без макияжа и какая-то притихшая, со странным блеском в глазах. Она даже не заметила его сперва. Подошла к Пахомову, принялась что-то выяснять. А потом увидела Ивана.

— Привет, что ты тут делаешь? — спросила изумленно.

— Я могу спросить тебя о том же, — пробурчал Иван. — Не стоило среди ночи мчаться. Тут бы и без тебя разобрались.

— Где Арман? — бросил резко Пахомов.

— У комиссара. — Лиля махнула рукой на дверь. — Мы как приехали, его сразу к нему провели.

Кто такой Арман и почему Лиля приехала именно с ним, Иван не знал, но это его не взволновало. Подумаешь, водитель или адвокат!

— Я приехал к тебе, — просто сообщил он и, улыбнувшись, добавил: — Нам нужно поговорить. И, наконец, пожениться.

— Кому нужно? — напряглась Лиля.

— Тебе, мне, — неопределенно ответил он. — Сейчас не место и не время. Давай завтра переговорим, ладно? — миролюбиво предложил Иван.

— О-о, — хохотнул Виктор. — Тебя опередили! — И, как глупый школьник, схватив Лилю за руку, выставил вперед кисть. Только кольца на безымянном пальце не оказалось.

— А «гайка» где? — протянул Пахомов разочарованно.

Лиля выдернула руку.

— Господи, Витя, да что же это такое! — воскликнула она в сердцах, стукнув по спине плохо увернувшегося Пахома, и, посмотрев ему вслед, заметила печально:

— Ну как в третьем классе, честное слово!

И, словно извиняясь, пробормотала:

— Я замуж выхожу, Вань. Я тебе благодарна безмерно, что ты маму спас и помог опознать бандитов. Но я не люблю тебя, прости. — Лиля посмотрела на него жалостливо. На душе стало невыносимо. Хотелось вдарить в стенку кулаком или головой. И разбить к чертям! Снова вспомнились проклятый коридор в пятнадцатой больнице и Лилькины мольбы поверить. А он, дурак, все прошляпил тогда.

Она замолчала, собираясь сказать что-то утешительное. И Иван испугался, что этого просто не вынесет. Он взял себя в руки, стараясь не показать, как ему больно, и решительно перебил:

— Я хоть попытался, Лиль. У нас все-таки общий ребенок. И я не думал, что ты так скоро на второй брак решишься.

Удар получился ниже пояса.

Лиля стушевалась и ответить не успела. Всех позвали в странный кабинет с большой стеклянной стеной. По ту сторону, сгорбившись, сидел Эдик и пил из стаканчика кофе, а с этой стороны прямо у самого стекла стоял длинный стол, за которым уже разместилось несколько человек.

— Проходите, садитесь, — по-русски пригласил один из полицейских.

Иван заметил, как один из сидящих за столом людей отодвинул стул рядом с собой и, повернувшись, глянул на Лилю. Она села к нему. А красавец-мужчина, близко наклонившись, прошептал что-то, коснувшись губами Лилькиного уха.

Иван с Пахомовым уселись с другого конца стола вместе с переводчиком и адвокатами.

— Вон тот лысый во главе стола, — комиссар полиции, — когда рассаживались, быстро сообщил Витька.

— А рядом с ним? — полюбопытствовал Иван, имея в виду надменного джентльмена рядом с Лилей.

— Важняки всякие, — буркнул Пахомов в последний момент.

В соседнем кабинете зажегся яркий свет, и следователь приготовился к допросу. Все присутствующие устремили взгляды на широкоплечего полицейского и щуплую фигурку Эдика, сидевших за стеклом. И лишь Иван воззрился на Лилю. Она сидела почти вплотную к мужчине, положившему руку на спинку ее стула.

«Язык тел, мать вашу! Наверное, это и есть ее избранник. — Иван вгляделся в строгое и властное лицо. — Видимо, начальник какой-то, вон комиссар обращается с почтением. И к тому же богат, вон на запястье, кажется, «Вашерон» в золотом корпусе. Мои поздравления, мадам! — едко подумал Бессараб, с трудом сдерживаясь».

Следователь приступил к допросу, и по непонятной причине Эдуард Никулин принялся подробно рассказывать обо всех убийствах, начиная с взрыва в Рамарском. Иван увидел застывшее от ужаса Лилькино лицо. Красавец, сидевший рядом, участливо сжал ее руку. Лиля перевела на него взгляд, и мужчина закивал успокаивающе. Иван почувствовал, как накатывает тошнота. И злость. Он перевел взгляд на набычившегося Пахомова. Витькино лицо в одночасье стало серым.

«Вероятно, никто из них не думал, что взрыв на даче — злой умысел. Видать, всегда считали несчастным случаем, — мысленно решил Иван и снова вгляделся в сцену допроса. — Что же он делает? — про себя удивился Иван, рассматривая Эдика. — Сам себе срок накручивает. Чистосердечные признания уже тянули лет на пятнадцать».

Никулин с явным удовольствием объяснил, как они с сестрой придумали простой способ поквитаться с врагами. Человек заходил в подъезд, а там уже поджидала Жанна, просившая подсказать, где находится нужная ей квартира. Пока сестра отвлекала, сзади неслышно подкрадывался Эдик. Жертвы вели себя по-разному. Птицына, эта проститутка, пробовала уклониться. И тогда Жанна толкнула ее вниз с лестницы. А Мищеренко даже не понял ничего. Пьяный был в дымину.

Теперь Бессарабу хотелось вскочить и броситься в соседний кабинет, задушить подонка собственными руками. Но он сжал кулаки и громко заявил:

— Прошу отметить, что убитый работал следователем!

Переводчик тут же оповестил комиссара. Тот вскинул брови.

Иван заметил, как Лилькин кавалер что-то спросил у нее. А она коротко буркнула и снова уставилась на Эдика, искренне сожалевшего, что не удалось лично грохнуть Цагерта и Корабельникова.

— Это была священная месть, — заявил Никулин. — Нам многие помогали.

— За что? — пробормотала Лиля одними губами. Но Арман ее услышал.

— Пусть узнают о причине убийств, — обратился он к комиссару. Тот задал вопрос в громкоговоритель. Эдик вздрогнул, а когда вопрос перевели, расхохотался.

— Это был суд! Лжесвидетели и продажный следователь получили по заслугам. Никого на даче в тот день не было! Банда несколько лет воровала на станции из товарных вагонов, их долго поймать не могли. А в тот день, пятнадцатого сентября, убили машиниста! Посадили только убийцу, а остальным удалось выпутаться с помощью взяток и мнимых свидетелей. А все кражи, там на десятки тысяч насчитали убытков, свалили на нашего отца, начальника станции. У него нашли устройство, открывающее вагоны, и все хищения повесили на него. Моего отца, честного человека, назвали вором и посадили! Он в тюрьме умер. А все из-за этих тварей! Одни воровали, другие давали ложные показания!

— Значит, ты мстишь за отца, павшего жертвой системы? — строго осведомился следователь.

— Да! Да! — истерично закричал Эдик, а потом, свернувшись в три погибели, зарыдал.

— Я хотел бы уточнить кое-что, можно? — снова подал голос Иван. Лиля и Витька в немом изумлении уставились на него.

— Как свидетель.

Лиля отвернулась, с опаской ожидая, что он скажет дальше! Больше всего она боялась, что, когда вся правда выплывет наружу, Арман от нее откажется. Графиня де Анвиль не путается с ворами и не обеспечивает им фальшивые алиби. Тем более если вскрыть этот нарыв публично. Она отчетливо вспомнила, как ее допрашивал Мищеренко у Ивана в гостях. И даже рисунок на обоях. Голубые цветочки в маленьких розовых квадратиках. Редкое убожество. Что ж, история повторяется! Иван решил снова поломать ей жизнь и одной фразой расторгнуть помолвку. Только на этот раз нет рядом Иштвана.

Она почувствовала, как напрягся Арман, увидела подозрительную гримасу Пахомова.

«Молчи, до последнего молчи, дура, — велела она себе. — Не вздумай признаться!»

— Мы с Лилией были на даче пятнадцатого сентября, — улыбнулся Бессараб ободряюще. — И еще Светку оттуда привезли.

— Точно, — кисло усмехнулась она.

«Ну, что ты скажешь дальше, Иван? Зачем ты явился на мою погибель?» — мысленно спросила его Лиля.

Все выжидательно смотрели на него. И лишь двое приготовились к обвинениям.

— Свидетели не врали, — резко заявил Иван, кивнув головой в сторону Эдика. — Я был в тот день на даче Цагерта. Лиля знакомила меня со своими друзьями. Приезжали еще какие-то люди, но я их не запомнил. — Иван потер лицо ладонью.

— Ленка была. Мы с ней тогда встречались, — оживившись, ввернул Пахомов и громко добавил — Откуда вообще такая глупость? Сколько лет тогда исполнилось этому мстителю? Десять или восемь?

— Десять, — уточнил комиссар. — А сестре двенадцать. — И снова обратился к Бессарабу: — Так вы утверждаете, что Никулин врет?

— Кто-то ввел его в заблуждение, — отрезал Иван и повторил, как для умственно отсталых: — Я присутствовал на даче Иштвана Цагерта в Рамарском именно пятнадцатого сентября 1988 года и могу это подтвердить даже на детекторе лжи. — Он обвел печальным взглядом собравшихся и добавил — По делу об убийстве машиниста я не мог дать алиби ребятам, меня призвали в армию.

Переводчик посмотрел уважительно.

— Тут и без детектора все ясно, — отмахнулся комиссар. По эту сторону стекла находились добропорядочные граждане. А с той стороны — явный психопат.

— Откуда вам известно о лжесвидетелях? — задал вопрос следователь.

— Мне бабка говорила! — запальчиво выкрикнул Эдик. — А уже после ее смерти мы тетрадку нашли с фамилиями этих людей.

— Серьезный аргумент, — недобро усмехнувшись, подтвердил следователь.

— Депортируем в Россию при первой возможности, — поморщился комиссар. — Пусть сами разбираются. О его преступлениях на территории Германии не известно. Российская сторона уже готовит материалы. А сестра пойдет как сообщница.

Он не понял, что произошло. Нет, вначале даже обрадовался, когда на кухне объявили, что в зале сама Хлоя де Анвиль, знаменитый ресторанный критик. Эдик любил читать ее статьи, если изредка находил перевод в интернете. С юмором и сарказмом мадам Хлоя разносила в пух и прах известных шефов. И хвалила всегда вполне заслуженно. Это была первая удача — хоть издали увидеть знаменитость. Второй удачей оказался выбор блюда. Хлоя явно симпатизировала шеф-повару, раз заказала его коронное блюдо. Шеф придирчиво осмотрел персонал и назначил ассистентов.

— Ты тоже! — ткнул пальцем в Эдика, посчитавшего этот тычок главным везением в жизни. Но, подойдя вместе со всеми к столу, за которым сидела с компанией Хлоя, Эдуард явно осознал, что Фортуна не просто повернулась к нему спиной. Она от него отказалась.

Справа от мадам де Анвиль находилась какая-то печальная старуха, а вот по левую руку в черном смокинге и белоснежной рубашке торжественно и грозно восседал сам Виктор Николаевич Пахомов. Эдик даже изумился. В каком кошмарном сне привидится такое? Но вот он, злейший враг, смотрит на прекрасную Хлою заинтересованным взглядом и приговаривает на русском:

— Как скажешь, Хлошечка!

Эдик постарался не смотреть в сторону Пахомова, чтобы не нарваться на неприятности. Но почти сразу почувствовал на себе обжигающий взгляд. Он собрался незаметно улизнуть, но незнакомый мрачный мужик тут же сбил его с ног.

— Не рыпайся, Эдик, — прошипел на ухо.

«Что ему могут предъявить, кроме поломанной руки Пахома?» — мысленно спросил сам себя Никулин. — Сейчас полиция быстро образумит Пахомова и его дружка. Это вам, ребята, не Россия. Но когда полицейские выводили его самого и его обидчиков, он заметил в толпе сестру. Жанка обычно заходила к нему, возвращаясь с работы. Но, видимо, ее увидел не только он. Пахомовский дружок резко выхватил сестру из толпы и глумливо заявил:

— А это Жанна!

«Кто он? Откуда знает про нас с Жанкой? Мент, что ли? А если и мент, то как на нас вышел? Мы нигде вроде не наследили. Разве что Тамару зазря убрали? Или где еще прокололись?» — Вопросы один за другим выстраивались в голове, но ни на один из них Эдуард Никулин не знал ответа. Оставалось ждать, что ему предъявит полиция Мюнхена, и от этого уже строить свою защиту. Но в комиссариате все пошло наперекосяк. Его оставили в комнате одного, не дав даже повидаться с сестрой. Улыбчивая девушка — полицейский принесла ему кофе со штруделем. Кофе имел гадкий привкус, но что возьмешь с этих чокнутых немцев и их дурацких кофе-машин, зато выпечка оказалась замечательная, свежая и нежная. После еды его склонило в сон, минутный и тревожный, как будто вся жизнь пронеслась. А потом пришел незнакомый полицейский в штатском, рыжий и с конопушками на лице, и принялся задавать вопросы по-русски, заранее предупредив об ответственности. Голова слегка кружилась, и Эдик, не задумываясь, отвечал обо всем, что спрашивал следователь. Он одумался только тогда, когда собственноручно подписал показания. И расписался. И пришел в ужас, так как признался во всех совершенных преступлениях. Начиная с бабки в Рамарском и заканчивая незабвенной Тамарой Тимуровной. Все рассказал и о роли Жанки в этой вендетте. Себя обрек на тюремный срок и сестру подставил. А когда ему следователь сообщил, что не существует никаких ложных показаний и фиктивных алиби и есть еще свидетель, Эдик Никулин завыл утробно и страшно, только сейчас осознав, что поверив россказням бабки Лизы, он пресек шесть человеческих жизней.

Уже дома Лиля попросила у Митяя сигарету и, выйдя на террасу, крепко затянулась. Хотелось побыть одной. Но Арман вызвался отвезти, да так и остался. Хлоя вроде бы занималась Тайкой, но все время крутилась около Пахомова. Иван, единственный, кто согласился обедать, нахваливал стряпню Ирины, а она млела от мужского внимания. Закрыться бы в комнате одной и пореветь вдоволь. Стольким людям эта история жизнь поломала. Даже свекры погибли из-за нее. Лиля втянула горьковатый дым, замерла на секунду. От крепкой пахитоски защипало глаза. Или не в сигарете причина вовсе?

— Дай и мне покурить, мон ами, — подойдя вплотную, попросил Арман и обнял невесту. Она протянула дымящуюся сигарету, и де Анвиль сделал пару затяжек. Так и стояли они, прижавшись, передавая друг к другу таявший окурок.

Вкус табака показался Арману чужим. Более терпким и с неприятной отдушкой. Но что делать, не забирать же из рук Лили эту дурацкую сигаретку? Ему хотелось расспросить ее о первом муже. Правда ли он воровал на станции? Об отце старшей дочери. Сильно ли она любила его и почему вышла замуж за другого? Но интуитивно понимал, что время задавать такие вопросы еще не пришло. И вряд ли настанет. Да и какая разница, кого она любила раньше, если сейчас любит его, Армана, и задыхается от страсти в его объятиях? Так ли важно, чем промышлял покойный супруг Лили, если дедушка де Анвиль в свое время занимался контрабандой антиквариата и этим существенно пополнил семейное состояние? А тетушка Габи, говорят, до свадьбы с Лео де Анвилем путалась с каким-то наркоманом — художником на Монмартре …Все эти семейные секреты надежно спрятаны. И если Лили замешана в чем-то неблаговидном, то кто об этом узнает?

Арман поправил ужасную шубу, едва держащуюся на плечах любимой, и тихонько прошептал:

— Поехали ко мне, mon petit chaton! Я излечу твои печали.

Горячий шепот словно обжег. Лиля вздрогнула и так же тихо взмолилась:

— Увези меня, Арман, пожалуйста!

Он, рыкнув, подхватил ее на руки, и, не обращая внимания на свалившуюся шубу, быстро понес в машину.

Витя Пахомов смотрел в окно, как де Анвиль на руках тащит к машине Лильку, а она, крепко обхватив Армана за шею, уткнулась лицом ему в грудь. Проводив взглядом сладкую парочку, Витька вышел на террасу, надеясь глотнуть свежего воздуха. Что-то душило и не давало покоя, будто сознание специально уводило в сторону мелкую, но весьма значимую деталь. Пахомов отмахнулся. Пропади все пропадом! Нужно последовать примеру Армана и, прихватив в постель прекрасную Хлою, попробовать поспать. Он уже почти дошел до двери, как увидел сваленную на полу норковую шубу.

«Непорядок, — внутренне поморщился Витька. — Тоже мне графиня выискалась, придумала норковыми шубами разбрасываться». Он поднял шубейку за мягкий воротник и будто снова увидел погожий зимний день, двор скорняка, куда они вышли покурить, пока тетка заново подшивала подкладку. Иштван затянулся сигаретой и, усмехнувшись, бросил:

— Вот все и закончилось, Витя! Дело передают в суд. К нам претензий у следствия нет. Отец говорит, Нестерову светит лет двенадцать.

— Да ну его! Жаль, отмычка потерялась, когда со станции удирали. Может, новую сделаешь? Чертежи остались?

— Ты чего, сдурел? Нам туда теперь путь заказан. Нужно уметь вовремя остановиться. Я вообще женатый человек…

— Спасибо Лильке, помогла. Лучшее алиби нам обеспечила.

Герт кивнул и цыкнул:

— Тихо, — прислушался он. Потом крутанул головой в сторону окна. — Она там шьет или уснула?

— Да вроде машинка стрекочет, — отмахнулся Витька.

— Ну и ладно, — пробурчал Иштван. — Хорошая шуба. Мех с густым подшерстком. Они сами шьют и дают гарантию. Там внутри даже штамп ставят. Типа лейбла, — рассмеялся он. — Лишь бы Лилечке понравилась.

— Давай в пополам, Герт, — предложил Витька. — Все-таки и мне Лилька помогла.

— Другим бабам дари, — отрезал Цагерт. — А своей жене я и сам в состоянии подарок купить.

На улицу выскочил скорняк с шубой.

— Забирайте и проваливайте, — вскинулся он. А из дома послышались надрывный плач и проклятия.

«Почему же мы тогда не придали значения?» — мысленно изумился Витька. Он прошел в кабинет и, достав из ящика стола тонкий канцелярский нож, одним движением срезал подкладку по всему подолу.

Он искал, сам не понимая, на что наткнется. Потом стал медленно разглядывать аккуратно сшитые шкурки, пока не увидел широкий, хорошо сохранившийся, самодельный штамп. «Никулина Е.Г.»