Глава 29

Выпалив информацию о фрау, поручик, кажется, понял, что разговор зашел куда-то не туда. Он одним глотком выпил уху и начал трезветь на глазах. Щелчком подозвал полового, заказал крепкий кофе и уставился на Сашу:

— Мадемуазель, кто вы?

— Я действительно директриса благотворительной школы герцогини Ольденбургской, — сказала Александра, — документы у меня на службе, но думаю, мою фамилию вы читали в газетах. Ее величество своей подписью утвердила спор между Смольным и Павловским институтами и благотворительной школой.

— Слышал, — с некоторым усилием припомнил прапорщик, — я считал, что это в некотором роде шутка.

— Увы, нет, документ действительно существует, и он подписан. Но мы постарались увидеть вас не поэтому, Никита Иванович, — тут поручик вздрогнул, он ведь представился только фамилией, — буквально дюжину дней назад мы были в Твери, точнее, под Тверью, в поместье Медведково.

Тут в голове Коломийцева сложился пазл, и он уставился на Медведева:

— Адриан и…

— Ефим, — кивнул прапорщик.

— Значит, вы знаете, что случилось с Прасковьей?

— Генерал Медведев помогал становому приставу вести расследование, — сказала Саша. — Вашу сестру жестоко убили. Задушили, сломав шею, и бросили в воду. В ее комнате нашли письма к вам и кое-какие записи в дневнике. Судя по всему, Прасковью Ивановну убили потому, что она не захотела выполнить задание, которое ей дала та самая фрау. К сожалению, никто не знал ее полного имени.

— Почему… Почему не сообщили мне? — дернулся поручик.

— Потому что убийцу сейчас везут в Петербург для расследования. Он не только убил вашу сестру, он пытался поджечь деревню, а потом усадьбу Медведевых. Расследованием занимается Особый отдел, господин Медведев как раз представитель расследования.

— Но я ведь тоже служу в Особом! — возмутился поручик.

— Верно, но вы служите в Особом меньше года, а прапорщик — шестнадцать лет, — отрезала Саша.

Поручик открыл рот, чтобы удивиться — как это за шестнадцать лет выслуги иметь только чин прапорщика? И закрыл.

— Мадемуазель, — сказал он крайне вежливо, — прошу вас, не скрывайте от меня подробностей. Я потерял сестру и готов помочь наказать тех, кто виновен в ее смерти.

— Скажите, поручик, у вас сохранились письма сестры?

— В казарме, — кивнул он.

— Мне бы хотелось на них посмотреть. Обещаю, что верну, хотя, возможно, сниму копию. Если вам не трудно, пришлите вестового в школу благородных девиц на Каменноостровский проспект.

— Пришлю, — поручик ответил чуть заторможенно, потом перевел взгляд на Медведева.

Прапорщик медленно встал:

— Спасибо за компанию, господин поручик, если вам что-нибудь понадобится, пришлите за мной в школу. Особым распоряжением генерала Бенкендорфа я приставлен к мадемуазель Пешковой.

Коломийцев только моргнул, но, правда, тут же вскочил, когда Александра встала.

В голове бравого поручика не укладывалось, как это служащего Особого отдела, да еще такого странного, приставили к мадемуазель? Да еще распоряжением генерала?

Коломийцев постарался осторожно рассмотреть Сашу получше — девица как девица. Не юна, опрятна, одета строго — как гувернантка или учительница, но говорит властно, словно престарелая княгиня, из тех, что способны «затащить в министерство на шлейфе». Почему так?

Впрочем, размышлять об этом некогда — следует вернуться в казарму и отправить письма сестры в школу. И подумать — если эта самая фрау Лейбниц давала сестре уроки в Смольном, кто она вообще такая?

* * *

Письма барышни Коломийцевой привезли в школу вечером. Александра сунула гривенник вестовому, велела передать благодарность и села в кабинете — читать.

Медведев появился рядом, как только дворник доложил:

— Мадемуазель, к вам вестовой!

Писем оказалась целая стопка. Поручик не стал мелочиться — прислал, видимо, все, что сохранил.

Внизу лежали маленькие белые конвертики с розовым краем — из Смольного. С них Саша и начала читать.

Конечно, эти письма были во многом детскими, но даже в них проглядывала осторожность. Барышня знала, что ее письмо будут проверять не только на грамматические ошибки, но и внимательно прочтут содержание, поэтому писала очень приличными словами о приличных пустяках — погода, природа, новая страна в учебнике географии, благодарность за ленту и новую книгу.

Вроде бы полная ерунда, девичий лепет, но Александра читала внимательно. Ей хотелось понять, что за человек была Прасковья Коломийцева, насколько выматывающая рутина Смольного поглотила ее душу?

Да, следы «фантазий», как называл это брат «смолянки», чувствовались. Были в письмах описания туалетов императрицы и великих княжон, заглянувших в Смольный с визитом, были упоминания кружев с рефреном «шарман, хочу такие же», но не было жестокости, алчности, высокомерия.

По сути Прасковья Коломийцева была запутавшимся в условностях ребенком, которому кто-то внушил, что она достойна большего.

Примерно в седьмом письме промелькнуло «фрау Л. сегодня учила меня рисовать les dentelles акварелью с графитной прорисью, получилось очень изящно! Ах, милый братец, если бы вы знали, как изысканно смотрится dentelle de Chantilly на платье ее высочества!»

Саша опустила лист и сделала в блокноте пометку — письмо датировано началом этого года. Поручик Коломийцев уже переведен в Особый отдел, и его любимая сестра тут же попадает в цепкие лапки некой фрау… Случайно ли?

Александра сделала очередную пометку — спросить у поручика, когда вообще и откуда появилась необходимость в дополнительных занятиях живописью? Затем взялась за следующее письмо.

Ближе к выпуску барышня Коломийцева писала больше об экзаменах, своих страхах и желании остаться в столице. Очень сожалела о том, что мало занималась в начале курса и теперь не получит шифра. Глухо пеняла на то, что у родителей нет близких родственников в Петербурге, а московская родня матушки виделась ей слишком «купеческой».

В этих сетованиях Саше тоже послышался чужой голос. Прежде девушка с нежностью писала о тетушках и дядюшках из Первопрестольной.

Вот, наконец, экзамен сдан, барышню увезли к родным, и первое письмо от нее полно нежности к родителям, родным стенам и живой природе, которую она девять лет наблюдала весьма скудно, в небольшом парке института.

А вот в следующем письме, присланном буквально через неделю, уже звучит тоска и просьба забрать ее в столицу. Кто так изменил восприятие родного дома за одну неделю? Почему, зачем и главное — как? Неужели одно или два письма могли настолько переменить юную, довольную жизнью барышню?

Саша застыла над листом, и тут ей кое-что пришло в голову. Узоры! Она взяла блокнот и тщательно вывела: «Узнать в Особом отделе, можно ли ментальные заклинания накладывать на бумагу? Что для этого нужно, сколько держится приказ и как от него избавиться?»

— Ефим Александрович, — Александра подняла голову, — помните монетку, через которую менталист заставлял кучера идти в трактир?

Медведев нахмурился и медленно кивнул.

— Это, как я понимаю, был простой амулет с вложенным ментальным приказом. Для его активации магу обязательно видеть объект?

Прапорщик нахмурился:

— Не могу сказать, Александра Николаевна, тут, вероятно, нужна консультация специалиста… Вы что-то нашли в этих письмах?

— Я попыталась по ним составить портрет девушки, — ответила Саша, — и получилась полная околесица. Она была счастлива вернуться домой! Она любит родителей, а уж природа, свободный режим, доступ к вкусной еде казались ей праздником! Почему всего через неделю она пишет брату о том, как ей скучно в провинции, как она мечтает о столице? Что с ней произошло за эту неделю?

— У вас есть версии, мадемуазель? — напрягся Медведев.

— Есть, Ефим Александрович, но мне срочно нужна консультация менталиста и… кое-какая информация от генерала Бенкендорфа!