Глава 34
Дальнейшие события развернулись стремительно.
Врать о карантине не пришлось — кухонный мальчишка, взятый в школу по просьбе его матери-прачки, свалился с ветрянкой, которую, к сожалению, опознали не сразу.
В результате заболел не только мальчишка, но и треть прислуги, четверть преподавателей и значительная часть воспитанниц.
Беда ветрянки была не только в высокой температуре, интоксикации организма и воспалениях на коже и слизистой, тяжело болеющие маги в бессознательном состоянии могли пережечь свои каналы или навредить окружающим, об этом Саша узнала только тогда, когда фельдшер Иван Иванович застыл статуей у кроватки первой заболевшей ученицы.
К счастью, Александра не опустила руки.
Она немедля объявила всеобщую мобилизацию. Самых тяжелых уложили в лазарет. Переболевшим преподавателям выдали инструкцию по уходу за детьми, в которую входили обтирания чередой, обработка ранок спиртом, обильное питье — брусничный морс, клюквенная «водица» и бульон с белыми сухарями. Те из слуг, кто держался на ногах или переболел, готовили еду, мыли полы, стирали белье и обрабатывали все, что покидало школу.
Занятия при этом не отменялись!
Просто в дортуары принесли книги, инструменты, некоторые пособия, и учителя, сменяя друг друга, давали детям информацию в доступной форме, с четким соблюдением режима — сорок минут чтение вслух, потом обработка, обтирание, бульон. Два часа музыки — потом обработка, обтирание, морс.
Саша не знала, болела ли когда-нибудь ветрянкой Шурочка, но выяснять это было некогда — дети болели, хрипели, кашляли, стонали, звали маму и, хныкая, пытались почесаться. Самых младших пришлось кутать в простыни, как младенцев, поить ромашковым чаем и обтирать чередой, чтобы хоть немного снизить зуд.
Еще Александра помнила, что сладкое во время ветрянки нельзя — аллергия может усугубить все неприятности болезни. Ох, как она жалела, что в этом мире еще нет никаких антигистаминных средств! Отвар череды помогал слабо, как и крем с ментолом, который ей пришлось сварить самой, но это было хоть что-то!
На третий день наступил кризис — казалось, все болеют, все плачут, все страдают и хныкают. Даже «железные» дамы вроде мадам Пишше и госпожи Колобковой изрядно измученные сидели на стульях, и у каждой дергался глаз. У одной — правый, у другой — левый.
Александра поднялась на второй этаж из лазарета, заглянула в ближайший дортуар и сама пошла на кухню. Через полчаса по спальням побежали горничные с подносами, разнося крепкий английский чай с сахаром — заваривала сама директриса, такой крепкий, что от запаха кружилась голова! И каждому белая сдобная булка со сливочным маслом и красной икрой, припасенной к Покрову.
Авдотья Павловна поначалу за сердце схватилась, когда Саша приказала ей достать припас, но услышала в ответ:
— Если дети будут живы и здоровы, икры нам еще пришлют или без нее обойдемся. А если икру сбережем на поминки… сами себя проклянем!
После этого вопросов больше никто не задавал.
Тонкие, бледные, измученные жаром, зудом и болью дети потянулись к угощению, как рыцари Круглого стола к святому Граалю. Кто-то отщипывал от булки маленькие кусочки, кто-то слизывал икру, кому-то больше понравился горячий терпкий чай — не отказался от угощения никто! Самым маленьким и слабым помогали поесть добровольные сиделки из преподавательниц, а потом классные дамы и сами получили отдельные подносы с чаем и булками, и пара-тройка слезинок точно скользнула в насыщенный ароматный напиток!
— Александра Николаевна! — часа через два Иван Иванович обошел всю школу, выслушивая легкие, измеряя температуру, и вернулся в лазарет в полном восторге: — Не знаю, как вы это сделали, но кризис точно миновал! Кое-кого еще нужно обтереть, и, конечно, всем пить и лежать, но… — тут фельдшер перешел на шепот, — у нас никто не умер! И если Бог даст, не умрет!
Саша благочестиво перекрестилась и только тут заметила, что лоб у нее как-то очень чешется и гудит.
— Иван Иванович, — вздохнула она, — кажется, я тоже заболела. Велите позвать Матрену ко мне в комнату и выдайте ей все, что нужно…
Под встревоженным взглядом фельдшера Александра поднялась с кушетки, на которой сидела, и… дальше темнота.