Глава 35

Очнулась Саша в приятном зеленоватом полумраке и сразу ощутила, что лежать больше нельзя. Вот очень срочно надо встать и найти «ночную вазу».

Шевельнулась и поняла, что лежит завернутая в чуть влажную простыню прямо по голому телу. Так они спасали тех девочек, у которых температура тела поднималась до критических значений. Простыня, пропитанная отваром череды или ромашки, лед на голову, жидкость мелкими глотками внутрь…

Губы, кстати, обветрены и обкусаны, в голове туман, в теле слабость, и надо-надо!

Кое-как добравшись до ширмы, Александра Николаевна умылась, нашла висящую там ночную сорочку — сухую и чистую, надела, сняла с крючка теплый шлафрок на вате, потуже затянула пояс и взялась за гребень — что творилось на голове, это же ужас тихий! Вот только стоять сил нет…

До кровати Саша шла, как полярник между торосов — от одного предмета мебели к другому. Добралась, рухнула, отлежалась пару минут и увидела, что на тумбе у постели стоит не только керосиновая лампа, накрытая ажурным зеленым шарфом, но и кувшин! А рядом стакан! Жажда заставила подняться снова. В кувшине обнаружился брусничный морс! С медом! Выпив мелкими глотками целый стакан, Александра прислушалась к себе и налила второй. Тут в ее спальню и ввалился злой Медведев!

Увидел, что девушка сидит на кровати, немедля отвернулся и очень хриплым голосом спросил:

— Александра Николаевна, вам лучше?

— Да, Ефим Александрович, только слабость большая. Сколько я болела?

— Неделю! — выпалил прапорщик, и девушка невольно охнула.

— Как дети? — сразу спросила она.

— Все живы. Ваши волшебные бутерброды придали сил даже самым слабым. Сейчас в лазарете осталось восемь человек, остальные уже оправились и приступили к обычным занятиям по облегченной программе.

— Замечательно! — Александра вздохнула с облегчением и попросила: — Ефим Александрович, пришлите мне, пожалуйста, горничную, если она здорова.

— Александра Николаевна… Саша! Я пришлю Матрену, только… в зеркало пока не смотрись, обещай мне!

— Не буду, — голова снова закружилась, и Саша легла, — пусть Матрена еще бульону захватит, есть очень хочется!

Медведев умчался, а вот Александра сообразила, что спросила она у него не то. Он ведь ворвался в комнату, чем-то или кем-то рассерженный! Что вообще происходит? Директор выбыла из должности на неделю, в школе карантин… Неужели ее состоянием успели воспользоваться противники? Снова запустили гадкую сплетню? Или что похуже сотворили? Ничего, Матрена придет и все расскажет!

Горничная прибежала, рыдая от радости.

Принесла масло — расчесать волосы, бульон с яйцом и сухари.

— Иван Иванович сказал, больше пока ничего нельзя! — сказала служанка, виновато комкая фартук.

— Да я больше и не съем, — успокоила ее Саша, перебираясь из кровати в кресло, — я пока бульону попью, а ты прибирай, да рассказывай, что и как тут происходило.

От рассказа служанки у нее волосы встали дыбом.

Стягивая с постели влажные простыни, Матрена поведала, что упала Саша «как тряпочка», и ее тотчас унесли в ее комнаты.

— Иван Иваныч сказал что-то про «вторичное заражение», никто не понял, — болтала девушка, собирая ком влажного белья в корзину и вынимая из сундука чистое. — Меня-то к вам приставить нельзя было, я еще как кутенок слабая была, а мадамы с детьми заняты. Фельдшер в лазарете день и ночь, ну жених-то ваш тогда сам тут и засел.

— Тут засел? — Саша спросила спокойным голосом, понимая, что это феерический скандал! Даже внутри школы! Жених и невеста — это ни разу не муж и жена. Да в этом времени муж с женой разные спальни имеют и встречаются только для, хм… «продолжения рода»! Помытые, надушенные и здоровые!

— Да-да, сам сидел! — подтвердила Матрена. — Взял у Ивана Ивановича бумажку с тем, что и как делать надо, и сидел. Мадамы к нему заходили, когда могли, на кухню сами ходили с распоряжениями, чего варить, чего нести.

— Значит, дамы ко мне заходили? — уточнила Саша.

— Заходили, барыня, заходили! Говорили, вы бредили сильно, плакали, так Ефим-то Лександрович вас то лёдом обкладывал, то в простыни заворачивал! Рубашек измочил пропасть сколько! Симка-то, прачка, говорила: лекарь велел все со щелоком кипятить, прям вываривать, а кружева такие красивые жалко! Кое-как управились, в мыльной воде варили!

Александра покивала.

Кажется, она поняла, почему Медведев вошел в ее спальню в бешенстве. Невеста при смерти, а снаружи в школу наверняка пытались ломиться разные личности, да и внутри нашелся кто-то, кто ему тыкал неприличным поведением… Та же госпожа Снипперс наверняка оттянулась!

Между тем Матрена перестелила кровать, вынесла влажное белье, раздвинул шторы, и погасила лампу. За окном занимался тусклый осенний рассвет. Продолжая болтать горничная принесла ведро и тряпку, щедро плеснула щелока и принялась мыть пол, делясь новостями дальше:

— Господин прапорщик даже пол тут мыл, как у Ивана Ивановича написано в бумажке было — влажная уборка три раза в день! Сказал, в казарме научился! Сам похудел, зарос… Только дамочки к нему так и липли. Одна даже утешать пришла, когда вам совсем плохо стало!

— Утешать?

— Так Иван Иванович вас осмотрел, сказал, что вы плохи совсем, велел Авдотье Павловне поискать кисеи на саван…

Тут Матрена прихлопнула рот рукой, но Саша махнула ей:

— Продолжай, что это за утешительница явилась к моему жениху?

— Ну так фельдшер громко это сказал, девочки за поворотом коридора прятались, подслушивали. Они сразу в слезы. Мадамам пришлось их до ночи отпаивать водой, а потом мадам Пишше сказала, что надо всем пойти молиться за вас! Только из школы выходить нельзя, так что собрали все иконы в большом зале и канон о болящем читали… С дюжину раз прочли, младших в постели унесли, ну и старших тогда уложили. А я уже вставала потихоньку, пошла к вам — узнать, не надо ли чего, а мадама эта на пороге стоит да Ефиму Александровичу глазки строит бесстыжие!

— Прям-таки строит? — философским тоном спросила Саша.

От бульона ей стало хорошо — тепло, сытно, и ругаться с неведомой «мадамой» абсолютно не хотелось.

— Да еще как! — фыркнула Матрена, вынося ведро.

Вернулась она с чистыми руками — это требование в школе соблюдали строго, и взялась за масло и гребень. Свалявшиеся почти в колтун волосы нужно было медленно разбирать зубцами, щедро орошая маслом. Заботливая горничная даже полотенчико хозяйке на шлафрок накинула, чтобы не испачкать одежду, и продолжила болтать:

— Стоит такая вся, глазки потупила, а потом как взмахнет своими ресницами, зенки бесстыжие выпятит, губки надует и лепечет: «Ах, господин Медведев, мне так жаль! Кажется, мадемуазель Пешкова не переживет эту ночь… Позвольте мне быть вам другом и помочь ухаживать за нашей дорогой Александрой Николаевной»! Тьфу на нее!

Горничная чуть не плюнула на только что вымытый пол, но удержалась, а Саша бледно улыбнулась. Ох, не думала она, что прапорщик оставался лакомым куском для некоторых дам!

Сосланные в школу офицеры Особого отдела уже увели у нее парочку молодых преподавательниц, но все честно — через подачу заявлений в офицерское собрание, официальное разрешение командира и венчание в полковом храме. Отчего же некая мадемуазель решила сменить объект охоты?

— Матрена, так кто прапорщику глазки строил?

— Так мамзелька эта тощая! Которая танцевать учит!

— Мадемуазель Легран? — Александра оторопела от удивления.

Эту тонкую француженку, конечно, рекомендовала герцогиня. Барышня полностью соответствовала своей фамилии Легран — тонкий, легкий, и учила детей придворным танцам.

Не то чтобы дочерям купцов и мелких чиновников очень уж нужны были менуэт, павана или котильон, но после подтверждения спора императрицей Терезия Борисовна разумно предположила, что завершать спор придется при Дворе, а значит, ученицам придется выучить именно такие танцы — сложные, требующие безупречной грации, чувства такта и музыкального слуха.

Саша и спорить не стала, тем более что мадемуазель вела себя скромно, преображаясь только на занятиях. О танцах она знала все и учить умела.

— Да, хранцузская эта барышня! — подтвердила Матрена, аккуратно отделяя из общей спутанной массы очередную прядь.

— Спасибо, что сказала, есть о чем подумать, — ответила ей Саша.