Глава 57

На ужин чета Медведевых не явилась.

Саша вызвала горничную и велела накрыть ужин в гостиной, причем разговаривала с Матреной из-за двери спальни мужа, аккуратно отбиваясь от шаловливых лап Медведева.

Муж не делал ничего неприличного, однако его горячие пальцы так провокационно прогуливались по кружевной кромке ее нижней сорочки, что голос сбивался, дыхание становилось бурным, а служанка безо всяких сомнений понимала, почему это барыня не желает ужинать в общей столовой.

Впрочем, к весьма короткому «медовому» периоду с пониманием отнеслись все. Даже пансионерки обменивались понимающими взглядами, проходя мимо лестницы, ведущей на второй этаж. Некоторые даже ревниво морщили личики, но классные дамы успешно поддерживали дисциплину и тихонько улыбались. Большая часть преподавательниц и классных дам успела побывать замужем и, глядя на директрису, невольно вспоминали свои лучшие годы.

Утром сонная Александра собиралась на инспекцию, как в первый бой. Самое строгое и дорогое платье — темно-красное, с черным шитьем шнурами. Такая же строгая шляпка-треуголка с черным и красным пером, меховой горжет, перчатки, сумка для бумаг на поясе, черный плащ, подбитый чернобурой лисицей, отделанный алым шнуром.

К ее огромному удивлению, генерал Медведев ей помогал! Успокаивал, давал советы и даже серьезно сказал:

— Академия после одного случая с нападением студента на преподавателей передана в военное ведомство. Пользуйтесь этим, Александра Николаевна! Помните, что у вас на руках приказ императрицы, подписанный ею как главой ордена Святой Екатерины, но гроссмейстером всех орденов Российской Империи является император!

— Что? — удивилась Саша.

— В прошлом году капитул всех российских орденов был присоединен к министерству двора, — объяснил супруг, деликатно поправляя жене локон, выбившийся из прически. — Так что именно император является абсолютным главой всех орденов, и в конечном счете именно его величество является тем, кто способен подтвердить или отменить любой приказ. Как сестра ордена святой Екатерины, ты формально имеешь право обратиться к нему с любой проблемой ордена.

— Формально… Поняла, — Александра сдержанно улыбнулась и на миг прижалась лбом к свежевыбритой щеке супруга.

Это было так непривычно и странно — одеваться в одной комнате с мужчиной!

Впрочем, Медведев пощадил ее деликатность и явился в спальню, когда она уже сидела перед зеркалом, а Матрена делала ей прическу. Сам Ефим Александрович к этому моменту был выбрит, причесан и почти одет — не хватало камзола и галстуха.

За стоячим воротничком рубашки виднелся кусочек смуглой кожи на горле, и Саше вдруг захотелось прижаться к этому местечку губами. Она потупилась, поймав себя на неприличном, но щеки предательски вспыхнули, и в зеркале она поймала взгляд мужа, обещающий ей такое!.. Но, увы, графиня Бенкендорф должна вот-вот появиться на пороге, а ей нужно еще позавтракать и взять с собой все документы!

Елизавета Андреевна явилась точно к указанному времени. Окинула Сашу взглядом и одобрительно кивнула:

— Отлично, Александра Николаевна! Эти старые зануды не прощают женщине ни одного проявления женственности, а вы одеты словно в мундир! Бумаги при вас?

Саша похлопала рукой по небольшой поясной сумке, красиво украшенной тиснением:

— Да, Елизавета Андреевна, я все изучила, взяла с собой блокнот и графит для записи. Отчет мы будем писать раздельно?

— Да, ее величество любит узнавать разные мнения, — кивнула супруга генерала Бенкендорфа. — Что ж, если вы готовы, не будем задерживаться, до Лекарской слободы неблизко.

Экипаж генеральши Бенкендорф выглядел роскошно — закрытая темно-зеленая карета типа «берлин» блестела лакированным кузовом. Дверь украшал герб с монограммой и зеленой орденской лентой — сие означало, что экипаж принадлежит лично графине, кавалерственной даме ордена святой Екатерины.

Блестели позолотой фигурные шишечки на углах и резная цветочная гирлянда, обрамляющая окна. Тонкая роспись «под лак» тоже сияла тончайшими золотыми линиями, а уж ливреи лакеев напоминали новогоднюю елку — столько на них было галунов и золотой канители.

Поймав Сашин взгляд, генеральша поняла его правильно:

— Эти чопорные болваны, заседающие в совете Академии, способны развернуть карету у ворот, если решат, что явились обычные горожанки. Приходится бить в глаза своим статусом.

Александра понятливо кивнула и вслед за генеральшей забралась в обитое бархатом теплое нутро кареты.

Да, теплое — на полу стояли бронзовые грелки для ног, тут же лежали две полости, подбитые овчиной.

— Медведь, конечно, престижнее, — хмыкнула Елизавета Андреевна, устраиваясь поудобнее, — но овчина теплее. Когда стоишь в очереди в Зимний, на площади, продуваемой всеми ветрами с Невы, очень ценишь и жаровни, и овчину!

Две дамы дружно хихикнули и закутались, служанка, сжавшись в углу, крепче прижала к себе овчинный тулуп. Деревянный лакированный ящик резко качнулся на модных составных рессорах, и карета выехала из ворот школы.

В пути Саша размышляла о том, что их новое положение весьма затратная штука.

Экипаж и выезд желательно иметь личный, с гербом. Притом для удобства обычно заводят два — жене и мужу отдельно. Гардероб — генерал и его супруга будут приглашаться на праздники полка, ко Двору, к другим офицерам в дома, непременный визит к начальству, плюс орденские собрания.

Ефим Александрович теперь принадлежит к обширному кругу чиновников и военных, имеющих орден святого Владимира, четвертого по значимости в стране — после орденов Андрея Первозванного, мученицы Екатерины и Александра Невского.

Прапорщик, в одночасье ставший полковником, а буквально через месяц генералом, привлечет к себе особое внимание света. Кто-то сочтет его выскочкой, угодившим «в случай», а кто-то будет тайно уважать или даже ненавидеть. Есть ведь при Дворе и в Особом отделе люди, которые знают, почему младший Медведев так долго ходил в прапорщиках, отчего получил заслуженное за годы звание полковника и почему волей императора стал генералом.

Расходы, расходы…

Вздохнув, Саша выглянула в окно — они уже подъехали к воротам, за которыми виднелось обширное желтое здание с белыми колоннами. У ворот стояли караульные с настоящим оружием. Увидев герб, они лишь для проформы спросили:

— Кто едет?

И получили от форейтора ответ:

— Не видишь, рожа тараканья, графиня Бенкендорф с инспекцией!

Звякнул засов, ворота отворились, и карета покатилась к зданию, а Елизавета Андреевна принялась просвещать Сашу:

— Президентом тут сейчас служит Иван Богданович Шлегель — из обрусевших немцев. Его наверняка предупредили, так что ждите холодного приема.

Саша понятливо кивнула — проверяющих нигде не любят, но…

Швейцар услужливо распахнул двери двум дамам и служанке Бенкендорфов.

Внутри инспектрис встретил мужчина в мундире со знаками различия военного медика:

— Профессор Степан Фомич Хотовицкий, глава кафедры акушерства! — представился он.

— Рады знакомству, господин Хотовицкий, — более опытная и знатная генеральша Бенкендорф взяла разговор в свои руки. — Думаю, вы знаете, зачем мы здесь. Можете сразу показывать нам свои владения!

Профессор предложил дамам оставить плащи у швейцара:

— В клиническом отделении нам выделили тридцать четыре койки для женских и детских болезней, — сказала он, — мне удалось выбить дополнительное финансирование, в кабинетах и аудиториях тепло.

Александра поежилась.

В голове всплыл кусочек статьи о великом Ломоносове. Ученый подавал прошение императрице с просьбой отремонтировать здание Академии Наук, ибо студенты мерзнут и чернила в чернильницах становятся льдом. А сам мэтр вынужден преподавать в шубе.

Графиня Бенкендорф взглянула на студентов, бодро шагающих по залу в толстых суконных мундирах, и покачала головой:

— Не станем рисковать, Степан Фомич, если станет жарко, отдадим плащи служанке.

Профессор флегматично пожал плечами и повел дам в боковую часть основного здания.

Что сказать, Саша шла и строчила в блокноте непрерывно. Деревянные полы — не окрашенные, кое-как помытые. Стены оштукатурены и побелены, но захватаны, затерты, а кое-где уже и штукатурка осыпалась. Петербургский влажный климат недорогие интерьеры не щадил.

Деревянные двери страшно скрипели, пол «гулял», зеленоватые, волнистые, пузырчатые стекла с трудом пропускали тусклый дневной свет, но, к счастью, рамы в этой части здания были двойные. На этом хорошие новости заканчивались.

Профессор рассказывал хорошо — десять кроватей для родильниц, десять — для женщин с болезнями, десять для детей и четыре «экстренных».

— Детские кровати мы поставили в отдельную палату! — торжественно произнес Степан Фомич, демонстрируя комнату, в которой теснились десять детских кроваток с решетками, чтобы ребенок не выбрался. Десять кроваток, в которых пятеро рыдали стоя, двое молча таращились в потолок лежа, а трое стонали, раскачиваясь туда-сюда.

— Дети лежат тут одни? — проглотила нехорошие слова Александра.

— Обычно тут дежурит сестра милосердия или кто-то из младшего персонала, иногда — студенты, — сказал профессор, сам, кажется, удивленный ситуацией.

Графиня Бенкендорф между тем скинула плащ на руки служанки и пошла, воркуя, к кроваткам. Погладила, успокоила, отвлекла ярким платьем и украшениями. Тому сунула пряник, этому леденец на палочке — дети затихли.

— Профессор, где же няньки? — строго спросила графиня. — Дети мокрые, рыдают, о каком здоровье может идти речь, если они покраснели от натуги и слез?

Тут некстати в палату заглянула женщина в сером платье и белой косынке — пожилая, полная и одышливая. Степан Фомич, к его чести, не стал срывать на ней раздражение, только спросил, где она была.

— В уборную отлучалась, господин профессор, — скромно проговорила та.

— Руки после уборной помыли? — уточнила Александра. — Или пришли сюда сразу и теперь будете касаться ослабленных и больных детей? Профессор, палата одна, детей много, что если кто-то болен чем-то заразным? У вас не предусмотрены отдельные боксы? Лазареты?

— Госпожа…

— Медведева, — представилась Саша, — директриса школы благородных девиц Терезии Ольденбургской. Недавно в нашей школе был карантин, и мы максимально разделяли больных детей и здоровых. Кое-кто не заболел вовсе.

— У нас нет для этого подходящих условий, — развел руками мужчина.

— Можно разделять кровати ширмами, накрытыми кипячеными простынями, — подсказала Саша, — и обязать всех сотрудников мыть руки с мылом после каждого пациента.

— Мадам, вы бывали в карантинах по холере? — изумился ее знаниям профессор.

— Я — нет, но наш школьный фельдшер, Иван Иванович Семиухов, бывал. И сумел наладить работу нашего лазарета так, чтобы дети не могли заразить друг друга.

— Но здесь лежат не заразные дети! — возразил профессор.

— Вы уверены, доктор? А персонал не болеет? А кожные заболевания? Кстати, как часто меняется белье?

— После каждого пациента! — гордо сказал профессор. — На территории Академии есть своя портомойня, так что постель перестилают после каждого выздоровевшего!

Саша опять сделала пометку.

Из детского отделения перешли в женское. Солдатские койки с деревянным каркасом и веревочной сеткой, застеленные соломенными тюфяками, выглядели более-менее свежо, а вот пол — нет. Женщины в родильном отделении лежали бледные, измученные, а рядом в корзинках вместо люлек плакали младенцы. Тут графиня Бенкендорф поумилялась малышам, побеседовала с женщинами — все это не вымыв руки и не снимая платья.

Саша между тем заглянула за ширму — туда, где стояли ночные горшки, тазы для умывания и прочее. Заглянула в тарелки с присохшей кашей, проверила наличие мыла, полотенец и свежей воды. Графит летал над бумагой без перерыва, но вслух она сказала только одну фразу:

— Господин профессор, кормящим матерям нужна еда и кипяченая, лучше теплая вода для питья. С молоком они теряют много влаги. Если же воду не кипятить, начинаются поносы, особенно весной. В нашей школе дети пьют только кипяченую воду, и случаев отравления весной и летом у нас минимальное количество.

Мужчина поморщился и спросил:

— Сколько там у вас учениц? Десяток? Два? А у меня только коек тридцать четыре, а лежат на них иногда по двое.

— В школе девяносто пансионерок, не считая преподавателей и слуг, — сухо отбрила Саша, — кипяченую воду пьют все!

Профессор дернул головой и явно проглотил какие-то совсем невежливые слова.

Между тем третья палата, для больных, являла собой совсем уж печальное зрелище. Тут лежали жены солдат, и основной их хворью были побои. Зелено-фиолетовые лица, выбитые зубы, вырванные клоками волосы… Тут было необычно тихо, а подушки промокли от слез.

Вот тут даже графиня Бенкендорф притихла.

Молча обошла кровати, оставил на подушках гостинцы — ситцевые платки с модной трехцветной печатью, пряники, мотки ниток.

Вышли в молчании.

Саша даже зубы стиснула, чтобы не задавать вопросов. И так понятно, что солдату, спьяну «поучившему» свою бабу, ничего не будет.

— Господин профессор, — аккуратно спросила Александра, — скажите, как часто вы успеваете спасти этих несчастных?

— Гхм, — откашлялся Степан Фомич, а потом признался: — Если не беременная, и не сильно бил, удается подлечить. Но бывает, ребра переломает, или почки отобьет, или беременную отлупит кто, а она кровью изойдет, так к нам уже только на освидетельствование везут, на кафедру судебной медицины!

— Все понятно, — вздохнула Саша. — Господин профессор, покажите, пожалуйста, аудитории вашего факультета, кухню, мертвецкую и уборные…