ГЛАВА 11. День Цветов, Сайнор и Карл

— Тинави, ты меня слышишь? Эй?

— Дай ей пару минут, Карл.

— Черт, какая-то она вялая. Думаешь, слишком резко выдернули?

— Она человек. Они хлипкие. Подожди немного.

— Хлипкие-шлипкие… Грубо ты.

— Да почему грубо-то?

— Потому что касательно живого существа говорят «слабые». Слабые, а не хлипкие. Хлипкий — это стул. Или алиби. Или сюжет в этом новом блокбастере.

Я открыла глаза. И тотчас закрыла обратно.

Карл, сиятельная Авена и я сидели за шатким трехногим столиком в уличном кафе. По дороге мимо нас проносились ревущие механизмы, похожие на железные алхимические капсулы, с грохотом разрывающие тонкую пленку пространства. На обочинах росли шершавые деревья, чьи редкие разлапистые листья достигали человеческого роста в длину, а круглые коричневые плоды, теряющиеся в высоте, были втрое меньше плодов ошши.

— Тинави! Ты как? — заметив мое движение, Карл смягчился. Его вкрадчивый голос отнюдь не соответствовал бешеной обстановке.

— Плохо… — мне больше не хотелось наблюдать за окружающим. Больно странным оно оказалось — все в потоках бесформенных цветных пятен, странных ярких бликах, лицах людей, раскрашенных агрессивными красками, будто у аборигенов восточных пустынь. И снова стеклянные здания из давних видений Карла — нереальные, невозможные здания, металлическими прутами крыш взрезающие небеса.

Над самым ухом раздался героический голос богини Авены:

— Что ж, добро пожаловать в Форт-Лодердейл, девочка.

— Это не сон, да? — прошептала я, зажмуриваясь еще сильнее.

— Нет, — интонация Карла не поменялась со времен Шолоха. Все такой же звонкий детский голос. — Это не сон.

Сначала я протянула руку вперед, потом нащупала теплое запястье Карла, и только затем снова открыла глаза.

Мы сидели на жаркой, очень жаркой улице.

Авена. Богиня — она и есть богиня, белокурая, величавая; Карл в знакомой мне ипостаси мальчишки; Лиссай и я. Лиссай! Тонкое, изможденное тело принца обмякло на инвалидной коляске, какие встречаются в портах Саусборна, слева и чуть позади меня, так, что сразу я его не заметила. Лиссай был будто всплывший труп на ночной поверхности озера. Слегка выгнутый в обратную сторону позвоночник, безвольно раскинутые на подлокотниках руки, лицо обращено наверх, к безупречной синей выси.

- Он мертв? — я одурела от собственной смелости, задавая этот вопрос. Рыжие, как апельсин, непослушные волосы Лиса укропом торчали во все стороны. Прозрачная белая кожа светилась, такая чужая всей этой загорелой роскоши кругом. Многочисленные веснушки дрожали перед глазами.

Карл снял с себя тонкую шапочку с жестким козырьком и нахлобучил Лиссаю на голову.

— Жив, — мальчик не стал мучать меня предисловиями. — Мы его спасли.

— А хранителей — нет, — укоризненно обронила Авена. Глаза богини прятались за огромными очками с блестящими стеклами-зеркалами. — Нам надо срочно возвращаться.

— Сейчас вернемся, подожди минуту, — пообещал подросток и сквозь трубочку потянул темную пузырящуюся жидкость из холодного стеклянного стакана.

Кажется, именно Карл был зачинщиком этой встречи. Он повернулся ко мне:

— Мы вернем Лиссая в Шолох. Он уже почти в порядке — его держали на самой границе царства Зверя, он почти не сильно страдал. Но пространственно-временной континуум потребует пару дней на его перемещение… Можно было бы сделать временную воронку — но ни Авена, ни я не специалисты, это сфера Теннета… Какое у вас сейчас число?

— Ночь с двенадцатого июня.

— Отлично. Четырнадцатого июня в девять вечера тебя снова выкинет сюда, но принц уже будет готов к возвращению домой.

— Но почему я не могу забрать его сейчас?

— Мои преграды мешают — заслонки в междумирье, поставленные против Зверя. Если что, ты сейчас — просто разум, не тело.

— Эээ?

— Твое тело спит в Шолохе. Здесь только проекция, отражение. Ты чувствуешь себя живой, но местные почти не ощущают твое присутствие, разве что как холодок, непрошенные мурашки на шее. А вот Лиссая нужно вернуть целиком — ну, если ты не рассчитываешь еще на одного милого шолоховского призрака…

— Четырнадцатое июня, девять вечера, я поняла.

— Умничка.

Он покровительственно похлопал меня по руке. Авена подняла запотевший бокал с трубочкой-зонтиком, будто хотела чокнуться, и небрежно одернула козырьковую шапку Лиссая так, чтобы казалось, что принц просто спит, размякнув на полдневной жаре.

— Карл, можно я расскажу Дахху и Кадии про Зверя? — спросила я, но не дождалась ответа. Обжигающе красочный мир вокруг закачался и ухнул куда-то вниз.

* * *

Нежные, припудренные потоки солнечного света акварельными мазками разукрашивали летнюю спальню Кадии.

Высокая этажерка с воинскими дипломами в рамочках, бархатная лиловая тахта и туалетный столик составляли треугольник композиции, открывшейся моим осоловелым глазам. Серебристо-салатовые грозди ивовых ветвей непрошенным изобилием вваливались в распахнутое окно. В декоративном пруду снаружи с плеском дурачились краснобокие карпы. Вдалеке, пока еще тихо, приборматывая, распевалась садовница — краснощекая кудрявая душечка с кнасским акцентом, немилосердно затянутая в корсет.

Я перевела дух. Потом вытащила из-под невесомого одеяла руку и с опаской ощупала лицо, шею, плечи. Вроде все на месте. Сев в кровати, я с осторожностью сбросила ступни на пол, привычно постаравшись не наступать на трещинки между розовато-оранжевыми, цвета апельсиновой меренги, плитками пола.

Бомммм-бом-бом… Старинные ходики (или псевдо-старинные, кто их, богачей Мчахищся, разберет?) вскинулись на стене, дважды повторили свой трехдольный напев. Шесть утра, прах побери, шесть утра! Последний раз в такую рань я просыпалась для сдачи финального экзамена магистру Орлину. Хотя… дай-ка подумаю… Убийство леди Айрин на ледяном мосту тоже случилось спозаранку. Ладно. Будем считать, я жаворонок со стажем. Хоть какое-то в жизни достижение!

Я тихонько вышла в сад: босая, припухшая со сна, со встрепанными волосами и красочными фиолетовыми тенями на веках. Нет, я не поклонница вампирского макияжа. Спонсор-вдохновитель сей идеи — недосып.

Утро в Шолохе было до боли прекрасно… Я застыла на резном крыльце летнего домика Кад, не в силах вдохнуть: мешали то ли остатки межпространственного сна, то ли так некстати припершая к стенке ностальгия.

Сметанные облака аппетитными ложками сгущали высокий лазурный небосвод. В скрупулезно подстриженной траве с безбашенной смелостью тарахтели кузнечики. Блестящие, как самоцветы, стрекозы расчетливо вспарывали шелка утреннего воздуха, слоями поднимавшегося от земли: холодно, теплее, совсем тепло… Я глубоко вдохнула эту пьянящую шолоховскую быль.

Жизнь.

Привет, жизнь.

Как же я тебя люблю, дорогая моя, драгоценная моя, моя главная страсть и главная радость. Куда бы ни мчались безумные кони фатума, как бы далеко ни было настоящее от моих детских мечтаний, знай, жизнь, — ты прекрасна. Каждым вздохом своим я славлю тебя, каждой секундой бытия. И неважно, кто я, что я, чего сделала, а чего — увы, но — нет. Неважно, любит ли меня хоть кто-нибудь, я люблю — тебя, моя жизнь, тебя, мой Шолох, и значит, все это уже не зря.

Где-то там красивый, золотой, как старинная монета, Лиссай спит под палящими лучами такого знакомого, а все же чужого солнца. Завтра вечером его вернут домой. А значит… это значит, что… Ох!

Я аж подпрыгнула, когда у меня в голове с ясной отчетливостью нарисовался слегка безумный, слегка самонадеянный, но все же план — план, который мог дать сто очков вперед выскочке Андрис с ее дурацкими тролльими игрищами.

От избытка чувств я послала воздушный поцелуй садовнице, копавшейся в зарослях шиповника неподалеку, и вприпрыжку бросилась обратно в спальню.

****

— Кад, Кад, просыпайся! — расталкивала подругу я, с ногами забравшись на кровать и пытаясь отобрать у нее подушку. Свою подушку, чтоб вы понимали.

Стоило мне покинуть наше широченное ложе в поисках гармонии после ночного приключения, Кадия заграбастала мою сатиновую думочку и нежно сжала ее в объятиях, что-то бормоча и посапывая. На мои толчки — весьма интеллигентные, надо признать, — она не реагировала. Ситуацию спасла ночнушка из Рамблы, которая стремительно бросилась на лицо подруги и сжала той нос и глаза, будто припадочная профессиональная лобызательница, чьи губы вдобавок смазаны быстродействующим клеем.

— Хей! — не успела я испугаться, как подруга уже очнулась. Рывком сорвав с лица серебристую тряпку, Мчащаяся расхохоталась:

— Ой, не могу! Эту штуку можно использовать как будильник! Ну чего, чего тебе надобно, неугомонная? — ласково обратилась она уже к рубашке. Та замерцала, смущаясь.

— Слушай, Кад, а хочешь, я тебе ее подарю? — внезапно предложила я. Обе, стражница и ночнушка, повернулись ко мне в счастливом изумлении. Я усмехнулась: — Бери!

— Точно-о-о-о? — глаза Кадии возбужденно полыхнули голубым. Чешуйчатая рубашечка метнулась на шею подруги, обмотавшись вокруг нее, как диковинный шарфик.

— Точно. Вы идеальная пара, а вот у нас явно не сложилось, — фыркнула я.

Подруга возликовала. Рубашка слету напрыгнула на нее, наползла через голову прямо поверх нормальной, неживой комбинации — черной, шелковой, жуткой красивой, сшитой на заказ. Я, невероятно довольная, отправилась умываться.

Как же здорово дарить! Просто брать — и дарить. Вы возмутитесь: велика наука — дарить то, что тебе самому не нужно. А все-таки — неважно. Дать человеку то, от чего сердце его радостно подскочит — это величайшее наслаждение. Чувствуешь себя таким свободным, таким отрешенным, таким добрым… А кем себя чувствуешь, тем и становишься. Закон дурацкий, наивный, но действующий. Прах побери, на 100 % действующий.

Когда я вернулась в спальню, Кад уже сидела за письменным столом, одну за другой выводя лиловые ташени. Ночнушка переливалась на ней всеми цветами апрельского лососевого нереста, и будто поприветствовала меня, на мгновение блеснув иссиня-зеленым.

— Кому пишешь? — полюбопытствовала я, перед зеркалом прилаживая свой дурацкий псевдо-нос.

— Коллегам. День цветов — слишком крупный праздник для того, чтобы мы в Чрезвычайном Департаменте могли чувствовать себя в своей тарелке. Так и ждешь западла от расслабленной публики. Справа, слева, спереди — везде чудится опасность. Готовлюсь к бою и обороне, короче, — со вздохом пояснила Кадия и костяшками пальцем почесала свой хорошенькимй вздернутый носик, густо намазанный кремом от солнца. Ты ж моя предусмотрительная Кад!

Я призадумалась:

— То есть, считай, праздников у тебя больше нет? Чем больше отдыхающих, тем большая нагрузка на ваши плечи?

— Именно. В обычные дни за порядком присматривает куча госслужащих. По праздникам — только мы, — она цокнула языком и начала собирать вещи в поясную сумку.

— А где будет твой пост? — полюбопытствовала я.

— Возле Башни магов.

— Ооо. Серьезно. А во Дворце во время праздников тоже чрезвычайники дежурят?

— Конечно. На каждом этаже.

Мое сердце громко заколотилось. Я подошла к Кадии, присела на резной подлокотник кресла, в котором подружка уютно свернулась, обложенная душистыми письмами, перьевыми ручками и пушистыми склянками духов, и беззаботно спросила:

— А ты можешь поменяться с тем, кто дежурит у покоев Его Величества Сайнора?

Кад посмотрела на меня, как на идиотку.

****

Шолоховский День Цветов!

Что может быть прекраснее? Мой День рождения чуть-чуть не дотянул до этого фестиваля, о чем я бесконечно, беспредельно, бездумно жалела в детстве — и чему так радуюсь сейчас. Потому что День Цветов — он для всех. А День рождения — только для меня. С годами все больше ценишь эксклюзивность.

Но День Цветов, как ни крути, всегда так свеж, прохладен и впечатляющ, будто в первый день бытия. Горожане щеголяют изысканными полумасками и крупными цветочными венками в волосах, Верховный маг проезжает в жемчужной карете по улицам, раздаривая благословения с щедрой подачи налогоплательщиков; гирлянды из крупных, с детскую голову, пионов украшают переулки. Ярмарки гремят на площадях, рыцарские турниры дребезжат подле трактиров, музыканты взрывают легкие, стремясь отдать зрителям как можно больше магических переливов кларнета, басов фагота, взвизгов капиндеры… Иноземцы наполняют Шолох, как модные аметистовые амулеты — шкатулки стличных фифочек, и никто уж не разберет, где свой, где чужак. Смотрящие не бдят, Ловчие не ищут, все, все, кроме унылой горстки стражников-чрезвычайников, праздно шатаются по городу, разукрашенному так сочно, что веришь, что именно здесь начинается радуга.

Часть горожан уже успела вплотную познакомиться с чарующей настойкой облепихи и начала распевать фольклорные посевные гимны, когда мы с Дахху, в рыжих лисьих масках, пересекли Трекованный мост.

Охрана бездельничала, предпочитая любоваться всполохами магических огней в небе, нежели следить за шатающимися туда-сюда туристами.

Я в который раз порадовалась, что моя татуировка Ловчей неактивна. Пусть магия ко мне и вернулась, но это карлова магия, не имеющая ничего общего с насильным (с точки зрения унни) ведомственным клеймением сотрудников. Госслужащую, тем паче, беглую, засекли бы куда быстрее, чем прохлаждающуюся от нечего делать расслабленную девицу в наряде лесного зверька.

— Я вернусь через час, если все пойдет по плану, — шепнула я Дахху.

Смеющийся опирался сразу на два костыля — для верности. Ходил он довольно бодро, под завязку накаченный морфием, но иногда опасно спотыкался при поворотах.

— Подожду тебя на шахматной полянке, — улыбнулся он. Тонкие бледные губы полумесяцем приподняли гипсовые края лисьей полумаски.

— Ты способен ставить мат под обезболивающим? — критично уточнила я.

— Конечно.

Мне не нравилось, что больных в Лазарете накачивают опиоидами. Точнее, раньше мне было плевать — ровно до тех пор, пока это не стало любимым анальгетиком Дахху, и я не заметила, что друг всякий раз как-то подозрительно лыбится после дозы этого белого кристаллического порошка. Внезапно до меня стало доходить, что Смеющийся подсаживается не только на хорошее. Не только на науки, знаете. Не только на тайны бокки-с-фонарем, наркотическую заботу о чужаках (Карл, Снежок, благотворительные фонды), сумасшедшую идею выбить дом в скале. Он в принципе легок на зависимость.

И сейчас, глядя в плывущие, манящие, как подернутый водорослями осенний пруд, глаза Дахху, я с ужасом поняла, что мне придется всегда его оберегать. От одной привязанности или от другой. Просто потому, что сам он не чует берегов. Не знает, где и когда сказать «нет». Либо мир сам отказывается иметь с ним дело — по той или иной причине, либо Дахху будет рубиться в выбранную, подброшенную или навязанную (выбери нужное) игру, пока не сдохнет от истощения. Если даже у них с Кадией все сложится — ну мало ли — она не сможет его тормозить. Просто не сможет. Кадия сама больная на всю катушку. Лесные кукушки давно выдолбили гнездо у нее в черепе и играют там то в дятлов, то в прятки — по настроению.

Кажется, сейчас я впервые задумалась о том, какой безумной парой будут Мчащаяся и Дахху…

Открывшиеся перспективы до такой степени ужаснули меня, что я с исказившимся лицом попрощалась с другом, незаметно повесив на него маячок-унни, мое последнее достижение из области карловой магии (чувствуешь, если у близкого человека долгое время сохраняется отчаянное, дурное, испуганное настроение) и вяло побрела в сторону главного входа во дворец.

Прах… Как же мне не нравится то, что все в мире растет и меняется, вы бы знали.

Как, пеплом его задери, не нравится. Будь моя воля — я бы навсегда осталась здесь, в этом солнечном сейчас, когда все роли понятны, и цель недвусмысленно мигает впереди.

Не так сладок глоток воды, как его ожидание. Не так хороша победа, как предчувствие. Тем более, что ты всегда можешь ошибиться. Всегда можешь неправильно рассчитать, и все не только изменится — а это уже стресс! — но изменится еще и в худшую сторону…

Я судорожно сжала в кулаке амулет, сорванный со своего "ловчего" рюкзака, который мне утром вручила Кад. Рюкзак за большую цену ей отдали Смотрящие после серии допросов.

Амулет был теплым, пах знакомо. Или мне казалось, что пах.

Амулет был бессмысленной погремушкой, видимостью, призванной не увеличивать магию, а скрывать слишком большое ее количество у прежнего владельца.

Продолжая тему грядущих перемен — амулет пугал.

До ужаса пугал переменами.

****

Зеленый лабиринт, экстерьерная прихожая Дворца, был набит горожанами. Ребятишки в плащах-летягах и масках милых зверушек то и дело выскакивали мне навстречу из-за фантазийных можжевеловых стен. За ними с оханьем, аханьем и встревоженными вскриками носились мамки и няньки. Периодически взрослые путали детей: когда все в масках, поди разбери, твой это Рэнди лезет обниматься к мраморному ферзю или всё же соседский! Шахматные фигуры в два человеческих роста, верные стражи лабиринта, злобно скалились на непрошеных гостей, но тем было абсолютно неважно мнение каких-то там каменных глыб.

Я шла и улыбалась. Не только потому, что улыбались все вокруг, в кои-то веки не стесняясь быть счастливыми на людях, но и потому, что мне было до жути хорошо. Так хорошо, как случалось только в Святилище, где воздух напоен загадками, а белый туман меж чуждых деревьев плывет из одних миров в другие.

Наверное, поэтому я всегда так любила туман… Каждый вечер он исподволь, незаметно затапливал Шолох, собирался сизым облаком в долах и низинах, осторожно примеривался к деревянным ступеням моего коттеджа. Мне бесконечно нравилось выходить на порог около одиннадцати, когда город замирал между последним судорожным выдохом вечера и первым ласковым вдохом ночи, выходить, крепко сжав в руках глиняную чашку с липовым сбором, прислушиваться к жужжащей тишине далеких болот, втягивать носом чуть влажный, прелый воздух Смахового леса и долго, долго вглядываться в потустороннюю седину тумана. Откуда он пришел, этот туман? С какой неведомой земли? Что он видел, прежде чем вольготно улечься поверх моих розовых клумб, и куда уйдет на следующую ночь?

Междумирье… Это слово, суть описывающее Святилище, лимонными леденцовыми шариками перекатывалось на языке. Междумирье… Однажды Лиссай признался, что нигде не чувствовал себя таким свободным, как там, в тихой реальности с позабытой богами беседкой. И пусть сейчас Святилище под запретом, и пусть наша последняя встреча обернулась липким мушиным кошмаром, я явственно вспомнила, какой силой, какой радостью междумирье было и для меня тоже.

Я уже подошла к главному входу во Дворец, когда заметила, что кончики моих пальцев лучатся сквозящим золотым светом. Будто в фаланги вживили маленькие плоды ошши, которые просвечивают сквозь кожу.

Я испуганно встряхнула кистями. Сияние усилилось. Я подула на пальцы — снова обратный эффект. Горожанин в полумаске белого волка, сидевший на ступеньках Двора и непочтительно жевавший бутерброд, изумленно покосился на меня, застыв с открытым ртом.

— Прах! — я поскорее спрятала самоуправные руки в складки плаща.

Это еще что за приколы?! Ручеек в душе, давний символ унни, вдруг хлынул в самое сердце широким стремнинным потоком, сметающим все вокруг. Я охнула и согнулась пополам, чувствуя, как реальность неумолимо расползается по швам.

— Святилище, отвянь! — рявкнула я, поняв, что происходит. — Не сегодня! Нельзя! Фу!

Люди начали оглядываться на странную незнакомку-лису, говорящую с собственными ботинками. Я изо всех сил пыталась удержаться за шаткую действительность.

Святилище хотело общаться.

Унни почувствовала мое благодушное, мечтательное настроение, и раскрыла навстречу объятья любимой бабушки. Близость кургана тоже сыграла роль. Энергия мироздания бурно радовалась гармонии, так некстати воцарившейся в моей душе, и жаждала развлечений. В моем, судя по всему, лице.

Праховы ладони так бессовестно горели золотом, даже сквозь плотную ткань плаща, что я вытащила их из карманов и уперла в холодные мраморные плиты дворцовых ступеней, подспудно надеясь как-то охладить, успокоить, погасить. Раздались ошеломленные вскрики, пронзительный младенческий плач. Кто-то заорал: «Стража!». Детский голос над самым ухом восторженно ахнул: «Тетенька горит?!».

Святилище тянуло меня к себе, как, бывало, Снежок тянет Дахху на прогулку: дергает поводок, не слушая возражений; тащит, не боясь уронить хозяина, порыкивая, потявкивая, само нетерпение. Междумирье не хотело понимать, что мне в него нельзя — а то опять объявится жадный до Лайонассы Зверь, и пиши пропало.

— Унни, поганка! — выдохнула я, осознав, что энергия бытия наполняет каждую клеточку моего существа, еще мгновение — и я просто взорвусь. Ее надо погасить. Срочно погасить. Слишком много, набежала со всех окрестностей, как на праздник. Я готова поспорить, что, если кто-нибудь из этих испуганных гуляк попробует колдануть — у него ничего не получится. Вся свободная энергия, пригодная для классической ворожбы, притянулась ко мне магнитом. Убийственная щедрость!

По плану унни, ее горячее изъявление любви должно было помочь мне с перемещением в Святилище. Увы, но так не пойдет. Я не буду той, кто обрушит поставленные Карлом защитные барьеры. Нет-нет-нет. Даже не просите. Иди нафиг, Святилище, неразумное ты чудовище!

Значит, два пути.

Либо я погибаю — сияние пальцев уже распространилось до локтей и ползло все выше и выше, по ходу дело окрашиваясь в янтарно-багряные, перезревшие тона. Либо я нахожу другой выход для скопившейся энергии.

— К Сайнору, — проскрежетала я сквозь плотно сжатые от напряжения зубы.

Надеюсь, это делается именно так.

Руки вспыхнули неумолимым алым цветом — и все пропало.

* * *

Телепортация никак не изменила моей изначальной позы. Толстый иджикаянский ковер, расстеленный посреди королевских покоев, прекрасно заглушал шаги посетителей — любых, будь то муштрованные горничные или укомплектованные тяжелой броней гвардейцы. Выдержал ковер и мое приземление из ниоткуда.

Если бы не исторгнутый мною нервный взвизг, думаю, Его Величество имел шанс вообще не заметить появление незнакомки в своей спальне.

А так — бодренько подскочил на инкрустированном изумрудами кресле, эдаком внучатом племяннике трона, негодующе поднялся во всю высоту своих метра восьмидесяти, каким-то чудом не запутавшись в многослойном парчовом одеянии, и устремил на меня пронзительный монарший взгляд.

Не будь я так испугана предыдущим актом собственной пьесы, умерла бы от страха.

Разозлить Сайнора… Это полный финиш.

Впрочем, Его Величество не стал гневаться. Он просто поднял руки к правому плечу и приготовился дважды хлопнуть в ладони. Я знала, что это такое. Охранный сигнал — Кадия рассказала.

Хлоп-хлоп от Сайнора — и вокруг меня тотчас материализуется переносная пыточная камера, а со всего дворца к нам галопом рванут стражи, маги, безымянные подхалимы и шестерка недобитых Ходящих. Ходящие, наверняка, объявятся сразу внутри предполагаемой клетки и сходу меня придушат, если не что пострашнее. В общем, очень радужная перспектива.

Но король не успел позвать на помощь.

Унни сегодня была в ударе. Я была в ударе. Время ползло со скоростью раздобревшей на мясистых виноградных листьях улитки, и обогнать его не стоило забот.

Моя правая ладонь, так и не погасшая до конца после телепортации (догадываюсь, что Прыжок в иную реальность должен был забрать больше унни, чем перемещение на триста метров — так у меня образовался излишек), сжалась в кулак и осуществила красивую тринапскую подачу снизу вверх. Только вместо плотно набитого пробкового мячика, обмотанного пряжей, в руке пряталась чистая энергия. Энергия, повинуясь прах знает какому шестому чувству, в полете превратилась в золотую сеть, мгновенно сковавшую короля сверху донизу, как погребальную статуэтку. Так изображают плакальщиц в далеких западных культах: одеревеневшие, с поднятыми в мольбе руками. Изумленно моргнувший Сайнор пошатнулся, но — на мое счастье — устоял. Завались он плашмя на пол, никакой ковер бы не спас от гулкого удара. И никакая унни, никакие боги — от моей скорой казни.

— Ох ты ж ёжик… — протянула я, поднялась с колен, отряхнулась и подошла к Его Величеству.

Там, замешкавшись, я сделала то, с чего планировала начать, сложись день по плану — склонилась в земном поклоне и отчетливо проговорила в соответствии с принятыми нормами этикета — лебезя, насколько позволяет совесть, и не подымая глаз:

— Ваше Величество, я посланница хранителя Карланона, пришедшая вслед за его небесным ястребом, я прошу Вас выслушать меня. Имя мое — Тинави из Дома Страждущих и, боюсь, если вы знаете обо мне, то лишь наихудшее. Умоляю, не судите сейчас меня, я — лишь сосуд для добрых вестей, летящих к вам от богов. С Вашего высокого позволения и благословения, при помощи хранителей наших Карланона и сиятельной Авены, я верну Вам сына, принца Лиссая. Я спасу его от нечисти, заполонившей некрополь, и доставлю Вам целым и невредимым, ибо на то воля и желание богов, чьим гласом сейчас я нижайше пришла к вам.

Я украдкой, исподлобья, глянула на Сайнора. Как и следовало ожидать, скованный золотой цепью, он не мог ничего, кроме как поблескивать белками глаз.

— Лиссай вернется к Вам, Ваше Величество, — повторила я.

Надеюсь, его проняло. Надеюсь, он и впрямь так хочет вернуть сына, как поговаривают. Я поочередно щелкнула ногтями больших пальцев о подушечки всех остальных — и золотая цепь с легким шорохом растворилась.

Король не дернулся и даже не вздрогнул, освободившись от тугих пут, — как стоял, так и стоял, будто ему было зашибись как удобно все это время. Вот это выдержка! Я нервно сглотнула, исподволь следя за его ладонями: позовет охрану?

Сайнор с не меньшей опаской следил уже за моими руками.

— Боги хотят, чтобы принц Лиссай возвратился домой живой и здоровый, поэтому….

— Хватит, — прервал меня король Шолоха. — Посмотрите на меня.

Я перевела взгляд на его глубоко посаженные, удлиненные глаза волшебного лазоревого цвета. Морщинки рунами разбегались от них до самых висков. Светлые волосы без намека на седину волнами спускались до толстого, будто картонного воротника королевского платья. Диадема со сверкающим на лбу сапфиром туго перетягивала голову Сайнора — интересно, она не вызывает мигреней?

— Вы ведь дружили с моим сыном, Тинави. А потом предали его и королевство, — как-то буднично укорил меня Сайнор, садясь обратно в кресло.

Я осталась стоять:

— Нет! Нет-нет. Боюсь, информация могла дойти до Вас в несколько искаженном свете, я никогда, ни в коем случае не…

— Пустое, Тинави. Значит, вы посланница Карланона, — он бросил взгляд на гордого ястреба, все это время неподвижно сидевшего на подоконнике. Мое шоу птица переждала с колоссальным, воистину божественным спокойствием. — Какова цена?

— Что? — растерялась я.

Мне казалось, до этого пункта беседы мы дойдем еще нескоро, если вообще дойдем.

— Если бы у Вас не было неких надежд, Вы бы сразу пришли с Лиссаем, а не устраивали… это, — едва заметно поморщился Сайнор. — Так какова цена за спасение моего сына? Чего вы хотите, так безрассудно прикрываясь божественной волей?

Я покраснела. Прах. Я надеялась, Сайнор не допустит мысли о моей самодеятельности. Во всяком случае, так вот сходу!

— Я бы хотела попросить об амнистии. О двух амнистиях. Для себя и для Полыни из Дома Внемлющих.

— Хорошо.

Я заморгала. «Как это хорошо?!» — хотелось заорать мне. А где долгие дебаты? Уговоры? Мольбы и, может, угрозы? Сайнор не спешил объяснить, с чего бы это он, король всея Лесного королевства, сегодня такой покладистый перед лицом зарвавшейся девчонки.

Я прокашлялась:

— Еще Полынь нужен мне в некрополе для спасения принца.

— Вот как? — Его Величество скучающе прикрыл глаза и начал массировать веки подушечками пальцев. Мне стало как-то совсем не по себе.

— Да. Моих умений не хватит, несмотря на пособничество Карланона и Авены. Мне нужен именно Ходящий с полным комплектом запредельных способностей, чтобы миссия прошла, как надо.

— Кажется, вы и сами неплохо Прыгаете, — пожал плечами Сайнор. — А таких золотых сетей я не встречал даже у Теневого департамента.

— Вся моя магия дарована мне пресветлым Карланоном и несет на себе отпечаток дарителя. Я умею… всякое. Но лучше всего мне дается защита и лечение — вслед за моим учителем. Я найду Лиссая, вылечу его, оберегу от нечисти. Но я не могу и лечить, и сражаться одновременно.

— Моя гвардия в вашем распоряжении, Тинави. Берите, сколько надо, — Сайнор костяшками пальцев подпер гладко выбритый подбородок.

— Прошу прощения, но, если вся ваша гвардия поляжет под курганом, Совет отнюдь не будет рад. А если под курганом погибнет тот, кого вы и так собирались казнить — какая разница?

— Договорились.

И снова странно.

Его Величество сквозь зеркало, висящее над окном, посмотрел на настенные часы, идущие в обратном направлении:

— В Тронном зале меня уже ждет Совет. Я спущусь туда и соглашусь на то, чтобы послезавтра на рассвете маги запломбировали все новые входы в курган. Если к тому моменту Лиссай не будет дома — вы умрете.

— Либо я вернусь с принцем, либо меня убьет нечисть, — согласилась я.

— Нет, — Сайнор отриательно покачал головой. — Не только так. Если вдруг вы струсите, передумаете, решите сбежать со своим выпущенным из-под стражи другом — вы все равно умрете. Мне даже не придется вас искать. Любой, кто без приглашения появляется в королевских покоях, попадает под проклятие, Тинави. Неважно, как пришел чужак — в дверь, в окно или Прыжком. Через сорок восемь часов вы перестанете дышать и умрете. Вы обрекли себя на это своей дерзостью. Сорок восемь часов…. Я сам выбрал этот срок для проклятья. Говорят, всю среднестатическую человеческую жизнь можно уложить в двое суток — вернее, все, что в ней достойно упоминания и сожаления.

Я окаменела.

Часы тикали. Ястреб застыл, буравя нас янтарным взглядом. Сайнор легонько улыбался.

Прах. Допрыгалась.

Король легонько пожал плечом:

— Если к тому моменту Лиссай будет у меня — я сниму проклятие. Кроме меня, этого не может никто. Можете спросить богов, конечно, — королевская бровь ехидно приподнялась, самую чуточку, тем ехиднее, — но я бы на вашем месте не тратил время зря. Набирайте себе любую команду. Ловчего и каких угодно добровольцев. Мне важен только результат. Конечно, пятьдесят тысяч золотых отменяются. Две амнистии вместо них — это даже слишком щедро.

Я кивнула и вдруг спохватилась: ох, я ведь все еще в лисьей маске! Ну да ладно. Возможно, это даже хорошо. Вдруг носатая рыжая мордочка напоминает королю о сыне и, тем самым, играет мне на руку в этих безумных переговорах?

— Итак, девять утра, пятнадцатое июня. Маги закрывают трещины. Если Лиссай дома, я отменяю проклятие и подписываю два помилования. Если нет, вы умираете, Ловчего — если выжил — возвращают в тюрьму. Договорились?

— Да.

Его Величество встал, попрощался со мной легким кивком головы и бесшумно прошел к выходу из покоев. Я, сохраняя почтительную дистанцию, поплелась за ним.

Перед самыми дверьми он развернулся, снял с указательного пальца крупный желтоватый перстень и дал мне:

— На эти сорок восемь часов вы снова в законе, Тинави… Снимайте уже свой ужасный нос.

Ого. И как он разглядел муляж под карнавальной маской?

Сайнор вышел в коридор. Стражники-чрезвычайники хором гаркнули «Вашличество!» и дружно топнули правой ногой. Сайнор не ответил и величаво, не оборачиваясь, поплыл прочь.

Я снаружи закрыла за собой дверь в покои и оперлась на нее же, переводя в дух, не в силах поверить в то, что вообще произошло.

Правый стражник сохранял профессиональную невозмутимость. Левый стражник, когда Сайнор свернул за поворот, поднял глухое забрало:

— Может, объяснишься? — прошипела Кад.

— Ты на посту, душа моя. Тебе нельзя болтать, — пробормотала я.

Ее взгляд мог прожечь во мне дырку. Я прикрыла глаза и примерила королевский перстень на большой палец.

Сел идеально.

Итак, начинаем обратный отсчет.