ГЛАВА 12. Дождь в июньскую ночь

Я вышла из Дворца — и о моей решительности можно было слагать легенды.

Первое, что я сделала — нагло, пользуясь предоставленными Сайнором благами, сорвала с информационного табло на тренировочном плацу объявление о собственном розыске. Стражи дернулись, но я вызывающе выставила им навстречу перстень с королевской печатью. Как ни странно, это сработало. Видимо, практика с «дозволительными» кольцами была во Дворце в ходу. Хм… Интересно, до какой грани я смогу дойти с эдаким перстеньком на пальце? Не то чтобы я слишком озабочена вопросами вседозволенности, но соблазн творить чушь, пока можно, велик, до ужаса велик.

Так, изо всех сил тормозя своего внутреннего бунтаря, я пошла на шахматную поляну к Дахху.

Почти зашедшее солнце в прощальной щедрости вызолотило и без того мягкие краски островных угодий. Наш многоуровневый дворец, похожий на свадебный торт-безе с декоративными бусами плющей и мхов, возвышался надо мной, как гора. Диагонали этажей сбегались к наивысшей центральной точке — белоснежной башенке, над которой реяло полотнище с шолоховским гербом: кудрявое коронованное дерево, растущее из кургана, под которым изображен бриллиант.

Народу вокруг стало еще больше, на небе звездами дрожали мириады магических огоньков. Они сбивались в стаи, будто скворцы, и удивительными геометрическими фигурами рассекали набухающую сумеречную синеву. Когда я нашла Дахху, он безмятежно улыбался, глядя наверх своими чуть плывущими из-за лекарств глазами.

Друг стоял на углу небольшого игрового поля и лениво «рулил» сразу двумя юными шахматистами: поочередно подсказывал то одному, то другому. Детишки таскали крупные, в полметра, деревянные фигуры с клетки на клетку и выражали бурный восторг, когда Дахху рекомендовал кому-то из них «съесть» фигуру противника: в таких случаях ее заваливали на бок и колбаской скатывали с доски в густую изумрудную траву.

Я подошла к Смеющемуся. Он извинился перед юными дарованиями и прервал партию, уставился на меня выжидающе. Я улыбнулась:

— Все получилось. Полынь выпустят, чтобы мы спустились под курган.

— Это невероятно! Поздравляю! А что у тебя на шее?

— В смысле?

Дахху указал мне на полированный диск солнечных часов, тускнеющий подле шахматной полянки. Часы могли худо-бедно сыграть роль зеркала.

— Присмотрись.

Я ужаснулась. Во впадинах над моими ключицами бугорками выступили над кожей черные прожилки. Это было похоже на городскую карту в миниатюре. Вернее, крохотный кусочек оной: два пятна по два квадратных сантиметра каждый. Судя по опасной пульсации крайних «жилок», они собирались расти… Сорок восемь часов, говорите?

Дахху не дал мне власть налюбоваться этими непрошеными и немодными татуировками. Сложив оба костыля вместе и засунув их под правую подмышку, чтобы оставить левую руку свободной, он по-лекарски неделикатно схватил меня за подбородок и поднял его по диагонали вверх, чтобы, значит, лучше было видно.

— Не трогай! — рявкнула я, когда загребущая лапка Дахху с любопытством потянулась к бугоркам.

— Почему? Никогда такого не видел, — его глаза блеснули алчным исследовательским огоньком. — Тебя заразили чем-то в Шэрхенмисте?

— Нет. В королевской опочивальне, — буркнула я, выворачиваясь из цепкой хватки Смеющегося. Тот непонимающе нахмурился. Я продолжила:

— Кадия на посту до полуночи — после этого предлагаю собраться, так как мне нужно многое вам рассказать. А пока что я еду в тюрьму — забрать Полынь.

— Я с тобой.

— Ну… спасибо.

Мы покинули остров-курган.

По моей просьбе, Дахху послал Кадии отложенную ташени с приглашением на ночную встречу в его пещере. Там, в знакомых декорациях надувного матраса, армии глиняных чашек и вороха энциклопедических черновиков мне предстояло выложить друзьям всю правду. Про Карла, про свою вернувшуюся магию, про Зверя, про Лиссая. Причем выложить очень быстро, в сжатые сроки.

Хранитель, конечно, не одобрил такой болтологии. Но, будем считать, его молчание в диковинном сне — знак согласия. Ибо проклятье, червяком ползущее по шее, мне совсем не нравилось. Какие уж тут разрешения!

* * *

Королевская тюрьма находилась на северо-востоке Шолоха, за башней Магов. Не в центре, но и не совсем на отшибе: королевская все-таки, для особо опасных преступников, которых так нравится на досуге изучать чародеям и другим на голову отшибленным чиновникам.

Когда мы вылезли из нанятого кэба — Дахху решил шикануть и с негодованием отверг мою идею стандартных перевозчиков («С костылями на седле? Нет уж!») — было уже совсем темно.

— Мне тут подождать? — вежливо уточнил Смеющийся. Всю дорогу меня слегка потряхивало, и это не укрылось от его внимательного взгляда.

— Нет. Не знаю. Да.

— Тинави, — друг положил мне свои привычно холодные руки на плечи, — Все будет хорошо, перестань нервничать. Ты ведь даже с Сайнором справилась — после такого тюрьму точно переживешь. Никто не посмеет упечь тебя обратно в карцер.

Я тяжело сглотнула. Дахху, милый Дахху!

Формальности, связанные с досрочным временным освобождением Полыни («в целях консультации и помощи государству»), заняли часа полтора. Никто, ясное дело, не поверил мне, когда я начала нагло требовать выпустить Ловчего, пусть и по указу короля. Сотрудники писали во Дворец, Дворец отвечал — неспешно, якобы с достоинством, мы бесконечно спорили, торговались и ждали. Наконец, уже часов в одиннадцать вечера, мне разрешили пройти в камеру Ловчего. Меня сопровождал толстый охранник, страдающей одышкой, который собирался нацепить на ногу Полыни магический браслет для слежки за перемещениями Внемлющего.

Мы спускались бесконечно долго… Оказалось, казематы располагались на самых нижних уровнях. Идешь и идешь. Тишина постепенно побеждает жизнь, и вот уже никакой надежды не брезжит перед глазами. Лишь темнота, разрываемая слабым светом фонаря.

— Тут, — кивнул охранник, когда мы остановились у какого-то мрачного замызганного угла. Толстая деревянная дверь вела к бесконечности незваных продолжений…

Я кивнула. Сторож зажег фонарь поярче, доверительно передал его мне, а сам полез за ключами.

* * *

— Полынь?

Я, придерживаясь рукой за дверной косяк, аккуратно шагнула внутрь, буквально на полстопы. Острый запах прошлогодней соломы защекотал нос. Мне никто не ответил.

— Ты здесь? — уже куда более не уверенно спросила я.

— Да.

Темнота зашевелилась. Тихий голос, прозвучавший где-то в дальнем от меня углу, оборвался так же резко, как и возник. Стражник, оставшийся снаружи, зажег коридорные факелы, и пространство за моей спиной наполнилось ароматной желтизной живого огня.

Я сощурилась. Мне показалось, что едва различимая тень, укутанная длинными черными волосами с вплетенными колокольчиками, поднялась с пола, шагнула мне навстречу, и снова замерла, не выходя на опрокинутый прямоугольник дрожащего света, приклеившийся к дверному проему. Я переминалась на этом прямоугольнике с ноги на ногу, и фонарь, качаясь, тревожно поскрипывал в моей трясущейся руке.

Полынь меня видел. Я его — нет.

Я судорожно вздохнула, натянула самую радостную из своих улыбок и подняла светильник выше, к самому лицу, давая Внемлющему еще большую фору в наших неравных гляделках. Мне некстати вспомнилось, как давний друг Кадии, цирковой дрессировщик, рассказывал о сложности первого контакта с дикими зверьми. Каким надо быть осторожным — и обязательно честным.

Моя фальшивая улыбка тотчас сползла, сменившись куда более привычным выражением глубокой озабоченности и легкой неврастении.

— Полынь, тебя временно выпускают — для помощи в одном деле.

— Интересно. И зачем это я понадобился? — спросила темнота не очень-то дружелюбно.

— Нужны твои умения Ходящего.

— Хм. Значит, живым из передряги не выбраться, раз зовут именно меня? — метко предположил он и, кажется, сделал еще шажок вперед, — Не помню за собой какой-либо другой уникальности — с точки зрения Сайнора — кроме той, что меня не жалко пустить в расход.

— Ну, я оцениваю наши шансы весьма оптимистично, — пожала плечами я и чуть не выронила прахов фонарь, когда Полынь одним быстрым прыжком оказался рядом со мной:

— Что значит «наши»?

Я ахнула, наконец-то разглядев его.

Руки и ноги Ловчего были закованы в кандалы. На шее — широкая скоба, похожая на защитный обруч игроков в тринап. Кожа вокруг всех этих железяк покрылась пузырями, как от ожогов, и была до крови расчесана. Полынь походил на жертву войны — со всеми его бескомпромиссно торчащими из-под тюремной робы костями. Если мне казалось, что это я похудела за неделю на побережье, то нет! Однозначно нет. Черты лица кураторы стали еще острее, чем раньше. Об нос можно было — честное слово — уколоться.

Руки и плечи Внемлющего багровели порезами и кровоподтеками, видимыми даже поверх многочисленных татуировок. Знак Ловчего на левом предплечье и Глазница на правом не светились. Значит, оковы антимагические.

Пока я оторопела пялилась на эти немудреные свидетельства то ли пыток, то настигшего Ловчего безумия (пытался самоубиться от тоски?), Полынь с интересом обогнул меня и выглянул из камеры, насколько позволяла длина натянутых цепей.

— Ты вообще как? — жалобно протянула я.

Ловчий, удовлетворившись открывшимся ему видом коридора и толстого, напряженного тюремщика, обернулся и, увидев мою перепуганную рожу, ободряюще подмигнул:

— Терпимо!

Его черные глаза на осунувшемся лице казались огромными, как созвездия южного креста. Взгляд у Полыни был все такой же спокойный, как и обычно, слегка отстраненный. Ловчий пах мокрой землей и сыростью, как месячный давности номер «Вострушки», посвященный голоду в южных странах.

Я спохватилась, достала из кармана плаща заранее припасенные коричные крендельки и протянула Полыни:

— Хочешь? Это из той кофейни на Министерской площади, ну, где ты кофе обычно берешь.

Ловчий не сразу понял, что это за бумажный пакет я впихиваю ему в бледную руку. А поняв, тихо, почти беззвучно рассмеялся:

— Тинави! Я тебя умоляю!

— Ну тебя ж, наверное, тут не сильно потчевали… — пробурчала я.

— И то верно. Разве что пинками, — он с интересом принюхался к запаху свежей корицы, сахара и масла, разлившемуся по камере из кулька. — Только я предпочитаю сначала выбраться отсюда, а потом уже наслаждаться жизнью. Чтобы уж сразу и на полную катушку.

К нам молча подошел охранник, с кряхтением сел на корточки и начал отстегивать кандалы Полыни, начав с левой ноги. Его лысый затылок чуть поблескивал бисеринками пота. Ловчий стоял, скрестив руки на груди, и не думая как-то помочь — ногу там приподнять или вообще сесть. Только лукаво поблескивал глазами, с жадностью осматривая всю длину убегающего вдаль коридора, такую манящую долгую дистанцию — уж по сравнению с камерой пять на пять шагов.

Я вдруг ужасно испугалась этого радостного блеска:

— Полынь, ты только это… Без фокусов. Сделка честная.

Сидевший на карачиках стражник замер, услышав мою реплику. Видимо, живо представил, какими травматичными последствиями могут грозить фокусы от бывшего Ходящего.

— Ваша магия только завтра вернется, если что, — «заботливо» предупредил он.

Но Полынь только успокаивающе поднял правую ладонь и усмехнулся мне, проигнорировав тюремщика:

— Это с какими безрассудными дураками ты тут без меня общалась, что высказываешь такие опасения?

— Да уж было пару прецедентов… — пробурчала я.

* * *

После того, как охранник надел на Полынь специальный отслеживающий браслет, после того, как мы подписали все необходимые бумаги, после того, как Внемлющему разрешили помыться, а потом вернули его одежду — любимую многомаечную хламиду-монаду, браслеты, амулеты, обереги и нагрудные часы, — мы все-таки оказались на улице.

— Спасибо, — кивнул Ловчий, с наслаждением и свистом втягивая свежий летний воздух. — Я не ожидал, что ты вернешься.

— Ну знаешь! Я же пообещала.

— Нет, в смысле, я не был уверен, что ты вообще сможешь вернуться из-за той призрачной двери. В какой-то момент я решил, что ты погибла.

Я аж поперхнулась и уже собралась было высказать свое громкое негодование тем, с каким колоссальным спокойствием Полынь строит подобные предположения, когда из-за угла приземистого тюремного комплекса к нам вывернул Дахху.

— Приветствую, господин Полынь! — вежливо кивнул нам Смеющийся, приближаясь. — У нас еще не было случая пообщаться лично, но я слышал о вас много хорошего от Тинави. Я Дахху.

— Я помню, — кивнул Полынь, с любопытством оглядывая моего друга. — Я же видел вас в храме. Поздравляю с, хм, спасением.

— Ох, точно, это же вы меня и спасли! — смутился однокурсник и машинально натянул шапку пониже, аж до бровей. Типа, «я в домике».

— Не я, Тинави.

Продолжения разговора не последовало: интроверт-Смеющийся не знал, что сказать после подобной Ужасной Оплошности, а Полыни было плевать — его куда больше интересовал заново обретенный город, чья волшебная, до боли сладостная сущность волнами разливалось вокруг нас.

— И как ты только не околел дожидаться? — я благодарно улыбнулась сконфуженному Дахху.

Друг, укутанный в два свитера, толстые шерстяные брюки и шарф, мирно повисший на своих номинальных костылях, вряд ли бы замерз даже в северном Асулене. Но два часа на улице — это все-таки испытание, достойное похвалы.

— Все нормально, — замотал головой тот. — Ну что, поедем? Полынь, вы ведь с нами?

Внемлющий, вытянувшийся очень прямо, как будто подвешенный на нитку, любующийся полночными аллеями столицы, удивленно обернулся и приподнял левую бровь, проколотую:

— Мне что, надо отрабатывать свободу прямо сейчас?

— О боги, нет, нет! Считайте, это приглашение на вечеринку, — замахал руками Дахху, чуть не выронив костыли.

— Вечеринку? — строгие брови Полыни выгнулись таким лихим углом, что я аж залюбовалась.

И поспешила вмешаться, пока взаимонепонимание этих двоих не привело к чему-нибудь катастрофическому:

— Так, так! Нам действительно имеет смысл поехать всем вместе к Дахху, там же можно переночевать. «Отрабатывать свободу», Полынь, ты начинаешь завтра. Но вот с организацией сего действа надо разобраться прямо сейчас. Ты выдержишь?

Он скривил губы и потом, как бы в шутку, фыркнул:

— Конечно, босс.

Мы снова поймали кэб. Полынь отказался забираться внутрь салона, предпочтя вместо этого сесть на козлах рядом с кучером.

Дахху, развалившись на бархатном сиденье, мгновенно уснул — ослабший организм не справлялся с нагрузками. Я ткнулась носом в холодное стекло кэба и задумчиво смотрела на город. Снаружи начал накрапывать слабый дождик, постепенно усиливающийся. Уже через несколько минут небо разорвала первая вспышка молнии.

Раз, два…

Тыдыыыыыыыщ.

Гроза довольно близко.

Я подняла окошко и крикнула:

— Хей, Полынь, мокро же! Пересядешь, может?

— Нет, спасибо, — раздался спереди упрямый ответ.

— Тут зонтик есть, давай тебе дам?

— У меня все отлично.

Я насупилась. В душе зрело какое-то странное недовольство… Стыдное недовольство, в котором мне не хотелось себе признаваться. Ну что за ерунда — ведь все нормально. Нормально! Все идет, как я планировала. Я умничка. Я просто какой-то прахов гений. Поставила цель — добилась цели. Как сказал был Мел: «Ваще красотка!». Куратор спасен, и дело за малым — забрать у Карла принца. А потом, наверное, валить из этого дурацкого Шолоха, сверкая пятками, пока не стало еще стыднее. Будем искать артефакты. Точно будем. Плевать, что я не чувствую себя аферисткой. Быть ей — очень даже круто. Решено. Стану эдакой леди-миледи в стиле приключенческих романов. Кинжал на поясе и ветер в голове.

Я прикрыла глаза и тоже попробовала уснуть, баюкая себя мыслями об увлекательном грядущем.

Безрезультатно.

Вдруг кэб затормозил. Я жутко испугалась, решив, что сейчас обязательно последует какой-нибудь профилактический пинок под зад от нахалки-судьбы.

Но нет: деревянная дверца возле меня открылась, и под пронзительной белой вспышкой рассерженных небес угловатая, замотанная в бордовые шелка фигура Полыни запрыгнула в салон. Куратор громко хлопнул дверью и бесцеремонно впихнулся между мной и стенкой кэба — почему-то именно с той стороны, где места было меньше, ибо до того я вольготно развалилась почти посередине сиденья. Я поспешила отодвинуться, пока капающая с Ловчего вода не вымочила мой плащ.

— Что-то там и впрямь мокро, — улыбнулся Полынь. — Кажется, я переоценил романтику наружности.

Я горделиво поджала губы и развела руками, мол, «я же говорила!»

— Ты это бросай, — Ловчий погрозил мне пальцем, который уже успел украсить всеми своими традиционными кольцами.

— Что именно?

— Пытаться обо мне заботится. И играть в главную.

— Да я не… — слабо запротестовала я, но куратор уже отвернулся к окошку, скрестил руки на груди, примял затылком бархатный подголовник, устраиваясь поудобнее, и демонстративно закрыл глаза.

Дискуссия была окончена.

Маленький кэб, поскрипывающий на поворотах, неспешно ехал через центр города. Праздник завершился, Шолох затих, и гроздьи промокших цветочных гирлянд тяжелыми перевернутыми арками приветствовали наш дождливый путь.

Изредка мы подпрыгивали на ухабах, и тогда Дахху особо пронзительно вздыхал во сне, а Полынь легонько стукался лбом о стекло. Всю дорогу его многочисленные амулеты нестройным хором позвякивали в такт перестуку колес, то тише, то громче, набираясь смелости и умолкая вновь.

Я свернулась калачиком в уголке и, разморенная уютом поездки, никак не могла стереть с лица довольную улыбку.