ГЛАВА 15. Странный случай с мастером Улиусом

— Отец там? — голос Лиссая был непривычно жестким.

— Нельзя, Ваше Высочество. Законопроект обсуждают-с. С Советом, с Двором, с приглашенными…

— Пустите немедленно, вы что, не видите, к-кто я? — буквально выплюнул принц.

— Но…

— Вас к-казнить?

— Никак нет, Мастер Лиссай!

Я, между тем, одурело мотала головой, изо всех сил пытаясь сфокусировать взгляд на собственных руках. Руки эти, покрытые уродливыми черными узорами проклятья, упирались в красную ковровую дорожку, каковой был выложен дворцовый коридор перед Тронным залом.

Да. Все верно. По утрам тут обычно ведутся дебаты на тему будущих законопроектов… Видимо, ребята это знали, Прыжком доставляя меня сюда, а не куда-либо еще во всем объемном Дворце. Что ж, повезло.

Послышалось дружное «Вашсочество!» двух караульных гвардейцев, лязг размыкающихся пик и скрип открываемых дверей. Казалось — почему бы не смазать петли тронного зала как следует? Ан нет. Скрипящие куда весомее и романтичнее. Чай, в королевстве живем, а не в какой-нибудь дурацкой республике.

— Потерпи еще немного, — шепнул мне на ухо Полынь, подхватил меня подмышки и поволок, как мешок картошки, не сильно-то приподнимая над полом. Быстро, но отнюдь не изящно.

Мыски моих мягких ботинок по-осеннему шуршали о ковер. Я вяло пялилась вперед, и передо мной расступались, ряд за рядом, красивые туфельки под авторством Латунана, покрытые лаком ботинки Уйча, дорогие замшевые сапоги тилирийского производства.

Хозяева всего этого богатства, высящиеся где-то за пределами зоны видимости, исторгали попеременно возгласы удивления и негодования.

Две пары обуви честно сопровождали мой негероический путь по тронному залу. Эдакая свита: мягкие тапочки Лиссая с помпонами, быстро шлепающие о белые принцевы пятки, и сандалии Полыни с кожаными веревочками-завязочками.

— Лиссай! — неожиданно живой, человеческий вскрик вырвался из горла Его Величества Сайнора, который сидел где-то впереди. Это к нему мы так целеустремленно перли сквозь ряды обалдевших придворных.

— Отец! Вылечи Тинави! Срочно!

— Ты жив? Ты цел? Что с тобой сде…

— Прок-к-клятье! — неистово воскликнул Лис.

Судя по стройному аху всех в зале, они решили, что Лиссай позволил себе выругаться, а вовсе не обрисовал беспокоящую его проблему. О, будет теперь тема для сплетен! На пару месяцев точно хватит. Младший принц-заморыш поднял голос на Лесного Короля…

Сайнор подошел — передо мной появились величественные королевские сапоги с чуть загнутыми вверх мысами.

— Поднимите, — веско произнес он.

Полынь так и сделал.

Я заболталась, как соломенная кукла, осоловело пялясь на главу Дома Ищущих.

Тот смотрел на меня абсолютно равнодушно.

— Ну, папа, умоляю! — Лиссай повис на локте Его Величества, с надеждой заглядывая тому в глаза.

Взгляд Сайнора на мгновенье смягчился, потом полыхнул негодованием. Готова поспорить, гвоздем вечера у них с Лисом будет тема Как Не Позорить Отца, Если Уродился Принцем.

Сайнор достал из-за ворота парадной мантии синий стеклянный пузырек, отвинтил крышечку, высыпал на ладонь несколько крохотных голубоватых драже. Потом с уверенностью, достойной опытного ветеринара — с людьми так обычно не делают, — нажал мне на жевательные мышцы и всыпал в открывшийся рот лекарство. И тотчас захлопнул его шлепком по нижней челюсти.

— Унесите, — равнодушно приказал Сайнор.

И, даже не кивнув на прощанье, развернулся и потопал обратно к трону.

— К-как же! А поблагодарить? Она ведь спасла меня! Ник-кто из вас — лицемеры! — не смог бы, а она спасла! — задохнулся от возмущения Лиссай и капризно топнул ногой.

Ой, зря.

Зря-зря-зря.

Полынь, уже деловито тащивший меня прочь из зала, замер и с любопытством оглянулся.

Сайнор, под жадным взглядом четырех сотен глаз придворных, небрежно махнул рукой гвардейцам:

— Принца Лиссая доставить в Лазарет. Он болен.

Приказ был исполнен в одно мгновение. Лиса профессионально скрутили и, негодующего, брыкающегося, быстро поволокли к выходу. К запасному. Не хотели, видимо, чтобы мы пересекались.

— Дамы и господа, прошу простить меня за столь неудобную сцену. Итак, вернемся к повестке дня… — услышала я спокойный голос Сайнора, прежде чем караульные захлопнули за нами с Полынью двери в зал.

* * *

В коридоре я довольно быстро пришла в себя.

По моей просьбе Ловчий усадил меня на подоконник, и я с опаской следила за своим отражением в витражном стекле: как исчезают, будто всасываясь под кожу, черные сосуды и капилляры проклятия. Последней растворилась, будто водой смыли, изначальная клякса в ложбинке над ключицей.

Теперь я чувствовала себя потрепанной, но вполне живой. Чем не повод для счастья?

— Хвала небу… — выдохнула я.

Полынь подпрыгнул и уселся рядом. Ну да, ну да: подоконники — это вообще-то его страсть. Я так, скромная последовательница культа.

— А ребята что, пешком пойдут из-под кургана? — я вдруг спохватилась. Хорошее самочувствие как нельзя лучше способствует мозговой деятельности: — Их не пришибут?

— А некому уже «пришибить», — пожал плечами Внемлющий. — Собственно, бокки помогали нам на том условии, что мы сожжем всех их подкурганных сожителей. Очень им не нравилось делить некрополь с нежитью. А сами по себе духи не могут применять свою силу. Обязательно нужно тело-передатчик. Как Дахху. Или как я, — он задумчиво уставился на свою уже непрозрачную ладонь.

Так случилось, что, когда мы покинули тронный зал и удалились на достаточное расстояние от караульных, Полынь остановился и вдруг раскашлялся. Я тогда жутко испугалась: что, опять какое-нибудь проклятие, долбанный король никак не угомонится? Но нет. Ловчий лишь «выкашлял» облачко черного дыма, которое стремительно унеслось сквозь окно и куда-то вниз. Видимо, бокки помог с Прыжком и, как только выдалась спокойная минутка, поспешил вернуться домой.

— Но ведь выходы из некрополя сейчас запломбируют! — вспомнила я и в волнении дернулась, готовая сломя голову бежать и всех спасать.

Полынь удержал меня:

— Главный выход, под бывшей аркадой, останется. Совет никогда ничего не имел против него.

Мда. А ведь точно.

Рановато я начала бахвалиться мозговой деятельностью.

Я нахмурилась:

— Ладно, но что нам делать теперь?

Полынь пожал плечами, звякнув колокольчиками, и краешком рта улыбнулся:

— Ничего. Отдыхать, приходить в себя. Если, конечно, Его Величество сдержит слово и выдаст две амнистии.

Будто в ответ на его реплику, из-за угла коридора к нам вывернул обтянутый желтым бархатом гонец: безусый мальчишка с острым носиком и павлиньим пером на берете.

— Госпожа Тинави из Дома Страждущих, Господин Полынь из Дома Внемлющих, Его Величество Сайнор из Дома Ищущих просит Вас принять от Него два Высоких дарственных документа!

Количество больших букв в предложении зашкаливало, у меня аж зубы свело от такой подобострастности.

Полынь взял из рук мальчика свитки, развернул, удивленно хмыкнул:

— Смотри-ка, а он не соврал! Полное помилование.

Мальчишка продолжил, выгибая грудь колесом от раздувающей его гордости за такое блестящее задание:

— Также Его Величество Сайнор из Дома Ищущих просит Госпожу Тинави из Дома Страждущих вернуть Ему Его дарственный перстень!

— Какой же он дарственный, если вернуть, — пробурчала я, снимая с большого пальца колечко. И поскорее отвела руку от загребущих лапок гонца: — Э, не так быстро!

Я достала из кармана шаровар свиток от Карла, который хранитель вручил мне в Мудре. Смяла пальцами письмо и просунула сквозь перстень, так, чтобы королю уж точно пришлось обратить внимание на диковинное послание, буде хочет снова нацепить цацку. Ну а там и прочитает, наверное.

И, будем надеяться, проникнется угрозой.

Когда гонец умчал — только павлинье перо и мелькнуло — Полынь рассеянно почесал подбородок:

— Лиссая как-то жалко… Вы были близки?

Я поперхнулась, некстати вспомнив одну неловкую сцену.

— Ну, так, — увернулась я от прямого ответа.

— Я всегда думал, что он жутко избалованный, неприятный тип, да еще и сумасшедший. Но вот так ворваться в тронный зал — это было смело. Чую, не скоро его из Лазарета выпустят. Король любит хоронить все неловкое.

«Как и я,» — подумала я, мысленно порадовавшись, что в ближайшие пару дней можно не объясняться с Лисом.

— Ну что, пойдем, встретим нашу бравую команду у кургана? — предложил Полынь.

Я кивнула, и мы пошли.

Многочисленные камни, вдруг разом свалившиеся с моей души, оставляли удивительное чувство легкой неудовлетворенности… Кажется, я привыкла к состоянию круглосуточного стресса, и мысль о том, что теперь можно выдохнуть и расслабиться, вызывала глубочайшее недоумение.

Я потрясла головой. Ну, нет. Не стоит о таком думать. А то, глядишь, мироздание подслушает и с щедрым воплем «Нате-пожалуйте!» вывалит на тебя новую кучу дерьма. Сиди потом с лопаткой, разгребай.

* * *

В общем, я как в воду глядела.

Пора открывать гадальное бюро «Недобрые пророчества тетушки Тинави».

Какая-то подлая тварь в небесной канцелярии-таки успела зафиксировать мелькнувшую у меня жалобу на то, что «слишком быстро все закончилось» и отчаянно зазвонила в колокольчик отдела доставки неприятностей.

Но до того, как всё опять пошло прахом, я выиграла, будто в лотерею, несколько хороших, добрых дней.

Сайнор ошибался, гордо заявив мне, что все важное в человеческой жизни можно уложить в полутора суток. Нифига. Та неделя после возвращения из некрополя была шедевром целиком и полностью. Золотым веком, сгущенным до размеров пятидневки.

Мы с Полынью долго ждали ребят из-под кургана. Но все-таки дождались. Все трое вывалились из-за круглой металлической двери грязными, ошеломленными и крайне возбужденными. У Андрис, вдобавок к рюкзаку, появилась огромная «бабушкина» авоська, набитая какими-то камешками, железками и, кажется, прахом окончательно усопших скелетов («Принесу в лабораторию на анализ, коллеги обзавидуются», — пояснила она).

Дахху нес в руках здоровенный кусок стенной кладки — с багряными буквами на нем, конечно же. Смеющийся прижимал песчаник к груди с такой страстью, что я аж позавидовала. Что б ко мне кто относился с таким пиететом, как этот ненормальный — к чужому алфавиту! Долго же они его выламывали! Хотя, в общем и целом, Дахху выглядел каким-то… Расстроенным. Хм, что за дела? Не понравилось быть медиумом для бокки? Или тоже жалеет, что все позади? Надо будет обсудить.

Ну а вышедшая из-под кургана Кадия была приятно взбудоражена разразившейся битвой. Она просто пылала здоровьем, готовая хоть сейчас идти сражаться с новыми вурдалаками, упырями, вампирами, кем угодно.

— Нам точно нужна вечеринка, — категорически заявила им я. — Зря, что ли, в последние пару дней она то и дело мелькала в разговорах?

Все согласились.

Но решили перенести празднование на конец недели — а пока не мешало бы прийти в себя.

Так что после Дворца я отправилась в Мшистый квартал, заново начала обживать свой безвременно покинутый дом. Там танцующая в лучах яркого утреннего солнца пыль вдруг напомнила мне об одном данном зароке… И, мысленно пожелав себе удачи, я развернулась и отправилась мириться с семьей. Больше полугода с родителями не виделись — шутка ли?

Не буду утомлять вас подробностями воссоединения Дома Страждущих, но все прошло хорошо. Мир воцарился после всего-то пары часов скандалов и битья посуды по программе «дочь-преступница, беглая дочь, как же тебя, так-раз-так, угораздило теперь дочерью-спасительницей-принца заделаться, и все это — нам не рассказывая?!». Твердо условившись раз в неделю собираться на долгие семейные ужины — только разговоры, только хардкор (привет Карлу), мы с родителями мирно разошлись, на одну тысячную ближе друг к другу, чем раньше. Но в таких делах важно постоянство, а не скорость, так что все путем.

Самый кайф ждал меня следующим утром. Я проснулась у себя: томная, разморенная нежданной июньской жарой, с ногой, доверчиво свисающей со старой тахты в библиотеке, испокон веку играющей для меня роль запасной кровати. Секунду-другую я соображала — что не так? — и поняла: стук! Стук в дверь, вот что меня разбудило.

Я рванула вниз и, к своему вящему удивлению, не обнаружила на пороге ровным счетом никого.

Однако на ступеньках лежала посылка — прямоугольный мягкий кулек в коричневой почтовой бумаге. Сантиметров тридцать на тридцать. Ни подписи, ни бантика там какого — ничего. Я с подозрением повертела головой туда-сюда. Хм… Все тихо. Кусты не шевелятся из-за ржача неведомых преступников. За забором не слышно топота убегающих ног.

Заинтригованная, я утащила кулек в дом. Села на кухне, долго на него смотрела. Наконец, развернула — сердце что-то почуяло и забилось сильно, так сильно, будто мне прилюдно высшую королевскую награду вручали…

В кульке был плащ-летяга. Бирюзовый, весь в разноцветных заплатках, накладных карманах, с шелковой подкладкой цвета весеннего моря. Я ахнула, начала его теребить: сразу же выяснилось, что это не моя летяга. Копия. Но настолько хорошая, что любые огорчения завяли на корню. В одном из глубоких внутренних кармашков нашлась отпечатанная в типографии записка: «спасибо».

Я так и не поняла, кто мне ее подарил. Устроила строжайший допрос каждому, особенно, конечно, отцу, «поставщику» оригинальной летяги — но никто не признался. Забавно. Оказывается, в мире есть люди, которые могут искренне сказать мне «спасибо» — во всяком случае, могут в той мере, чтобы я заподозрила их в посылке такого шикарного подарка…

Вечеринка наша, между тем, прошла по высшему разряду. Я пригласила всех к себе. Включая, конечно, живность: Снежка, Мараха (этот поганец не хотел возвращаться домой, представляете?), мелкого Плюмика Полыни и ручной саламандры Андрис со звучным именем Элеонора Пожарская. Еще мы позвали Патрициуса — и он был очень, очень счастлив, все лез обниматься и весь вечер плел венки, как сумасшедший.

Праздник прошел весело.

Мы играли во всякие безумные игры. «Ты никогда не дрался?! Серьезно? НИКОГДА?! — визжала от восторга Андрис, когда Дахху начал такой тур в подростковой «я никогда не». «А ты никогда не читала Старшую Энду в оригинале,» — огрызнулся друг, — «но я почему-то не возмущаюсь».

Мы плясали. «Поднимаете правую переднюю ногу — воооот так. Потом заднюю… ох ты ж, батюшки, у вас нет задней… Ну, не беда!», — утешал Патрициус, ничтоже сумняшеся пытаясь научить нас кентавровому гопаку.

Мы строили совместные планы. «Короче, народ! Папочка через месяц отчаливает с дипломатической миссией в соседнюю Кнассию. Предлагаю всем взять недельку отпуска и рвануть за ним. Прах с ней, с политикой, но на ролях делегации Балатона мы с вами обалденно прокатимся. Андрис устроим на роль телохранительницы, Полынь — факиром, с такими-то одежками! Тинави — толмачем, а Дахху сойдет за бедного родственника,» — восторгалась открывающимися перспективами Кад.

И мы грустили.

Я грустила.

Выходила на террасу, опиралась локтями о шершавые перила — никак руки не дойдут оштукатурить — и долго пялилась в синеватую темноту леса, потом переводила взгляд наверх. Звезды светили, как сумасшедшие. Рассыпались бриллиантами по всему небу, скучиваясь ближе к северу, будто грелись. Мерцали, обещая и маня.

Я их вижу, эти небесные, далекие огни. А они видят меня? Они в курсе, что где-то там, внизу, в закрытом для всех мире Лайонассы живет некая Тинави из Дома Страждущих, трусиха и мечтательница? Звездам можно передать привет? Можно попросить об услуге? И, если звезды не знают меня, знают ли они Карла? Авену? Дану? Наверняка хранители жутко намозолили им глаз за эти бесконечные тысячи, тысячи, тысячи лет. Наверняка…

— Тоскуешь? — тихий голос Полыни прервал мои псевдо-философские метания. Я вздрогнула:

— Да так. Упражняюсь в умении всё превращать в трагедию.

— Какое-то непрактичное умение.

— Ну не скажи… Дахху вот бы пригодилось в написании «Доронаха». Превращаешь любую словарную статью в драму — и вот тебе сотни поклонников, любителей утереть слезы платком.

— Ты говоришь так, будто это что-то плохое.

— Вообще-то это ты начал с того, что это что-то плохое!

Полынь умолк и озадаченно почесал затылок под клубком нещадно смотанных волос.

Потом тоже облокотился на перила, расфокусировал взгляд, мечтательно посмотрел на лес. Цокнул языком и покачал головой:

— Я так не могу.

— Как так? — испугалась я.

Сейчас как скажет, что мы все его раздражаем, глупые, глупые людишки, и он лучше вернется в тюрьму, лишь бы нас, дураков не видеть. Или что-нибудь про то, что конкретно я ему надоела хуже горькой редьки.

Полынь скривил губы:

— Без работы не могу. Не понимаю, зачем вообще люди отдыхают?

Я оценивающе посмотрела на его бледную кожу, синяки под глазами, общую загнанность и осунувшееся лицо. Не стала ничего говорить.

— В общем, в понедельник иду на встречу с мастером Улиусом. Он сам позвал. Попробую восстановиться в качестве Ловчего.

— Ого! Это здорово!

— Ага. А ты как?

— В смысле? — опешила я.

Полынь пожал плечами:

— Ну, твои полгода стажировки еще не прошли. А мне явно потребуется «малек» в помощники. Как насчет того, чтобы мы вернулись вместе? Улиус не против.

Я аж подпрыгнула. Ахнула. Охнула. Не веря своему счастью, странно замычала, и тотчас, страшно смутившись такого идиотизма, зажала рот двумя руками сразу. Ловчий рассмеялся и, больше не ожидая от меня нормальной человеческой реакции, махнул рукой:

— Я все понял. Прекрасно. Что ж, тогда решено. А теперь пошли развлекаться.

Из ярко-освещенного дома доносился дружный хохот, прерываемый всхлипами: «Санаторий для бокки? В собственном теле ты хочешь устроить санаторий для бокки?! Ахахахахах, лекарь, да ты отшибленный на всю голову!".

* * *

Утро понедельника выдалось на редкость мрачным и дождливым.

Все выходные лило, и городские улочки — те, что на отшибе, — буквально плыли, немилосердно растекаясь глиной, песком и банальнейшей грязью. Центральные проспекты кое-как выдерживали натиск стихии, но вот реки…. Семь шолоховских рек чуть ли не затопили весь наш грешный, прекрасный город. Свинцово-серые воды Нейрис хищно вгрызались в мрамор набережных, а узенькая, игривая речушка Арген то и дело захлестывала Верхний Закатный Квартал, немилосердно набрасываясь на ни в чем не повинных лавочников. Темно-синие тучи ходили так низко, что то и дело цепляли собой шпиль Башни Магов и других высотных строений. Платаны на аллеях раскачивались, шквальный ветер срывал вывески с ресторанов, и даже ундины, эти оголетые полуголые тетки, не спешили резвиться в серых гребешках речной пены.

Мы с Полынью встретились на Министерской площади, перед входом в Иноземное ведомство. Кроме нас, снаружи не было ни одной живой души. Я спрыгнула со случайного перевозчика (Патрициус прислал мне голубя что, мол, слишком ценит свое здоровье, чтобы вылезать из дома в такую погоду. Лучше порисует комиксы про «Езжай и Стражди») и, плотно укутавшись в летягу, подошла к Внемлющему.

— Ну и погодка! — перекрикивая ветер, поделилась с ним своим возмущением я.

— На счастье, — Полынь протянул мне берестяной стаканчик с липовым сбором госпожи Пионии. И когда только успел?!

Я протянула руку за напитком. Вдруг нас цапнул резкий порыв ветра, и стакан, расплескивая янтарную ароматную кровь, вылетел у меня из руки и помчался, кувыркаясь, вбок.

— Эээээ…. Тоже на счастье? — протянула я.

— Однозначно, — строго кивнул Полынь.

Мы вошли в Иноземное ведомство.

* * *

— Вяжи гужи, пока свежи! — приветствовал нас громогласный бас мастера Улиуса. — Вместе тошно, а врозь скучно, что, вернулись, сиротинушки мои?

Рыжебородый толстяк сидел в глубоком кожаном кресле и обеспокоенно косился на стопку документов, высящуюся перед ним. Видимо, новые дела для ведомства. Много, ой, много. Кому с ними разбираться, как не нам? Я почувствовала странный азарт… Хм. Наверное, пора мне завязывать со своим вечным «ой, не знаю, кем хочу стать». Хочу стать — хочу быть — Ловчей. Сегодня и всегда. Однозначно!

— Добрый день, мастер Улиус, — хором заулыбались мы с Полынью, когда глава департамента Ловчих встал нам навстречу.

Мастер Улиус — зеленая мантия, покачивающееся на первом плане брюшко, кудрявая борода до середины груди — протянул мне руку.

Я ее пожала, глядя начальнику в глаза и чувствуя, как колотится сердце в приятном волнении.

И тотчас с проклятьем отдернула. Затрясла, замахала, неверяще глядя на рыжего толстяка. Полынь нахмурился, недовольно скосил на меня черные глаза. Улиус поднял брови и снова — безмятежно — протянул руку.

Я тяжело сглотнула.

Я протянула свою вспотевшую правую ладонь ему навстречу.

И вот опять!

Кто-то — что-то — пыталось проникнуть в меня сквозь рукопожатие старшего Ловчего.

Неприятный сухой холодок надавил на ладонь, пощипывая кожу, пытаясь выдуть, высвистеть себе путь внутрь. Будто тысячи крохотных пинцетов отдирают от тебя кусочки в надежде потом прокрасться сквозь свежие дырочки. Будто странная межпланетная тишина увидела в тебе интересный образчик для опытов и теперь хочет разодрать на куски — четко, хирургически, безэмоционально.

Меня такое категорически не устраивало.

Я снова выдернула ладонь и со сбивчивым «извините!» метнулась обратно в коридор.

Добежала до поворота, прижалась спиной к стене, отдышалась и досконально осмотрела руку: все в порядке? Успела?

Дверь кабинета снова хлопнула, и ко мне подскочил взъерошенный Полынь:

— Ты с ума сошла?! Что случилось?

— Руку! Ты пожал ему руку? — вдруг взбеленилась я, цепляясь за правую ладонь Ловчего.

Подтянула к носу, начала внимательно осматривать, едва ли не нюхать.

— Тинави! — рявкнул Внемлющий, вырывая ладонь обратно. — Ты сдурела?

— Точно не трогал его? Точно-точно? Обещаешь?!

— Да нет же! Что случилось, ты можешь объяснить?

— Нет… — прошептала я. — Пожалуйста, пойдем отсюда, Полынь.

Ловчий сощурился, глядя на то, как меня бьет крупной дрожью. Щеки раскраснелись, глаза потемнели, зубы выбивают чечетку.

— Мы не можем просто так уйти, Тинави. Он ведь дал нам шанс вернуться, несмотря на все произошедшее. Это как минимум недальновидно, — нахмурился Внемлющий.

Я разрыдалась.

— Так, ладно. Я попрощаюсь, жди меня внизу, — решительно прервал меня Полынь.

— Нет! Не подходи! Не приближайся! — я вцепилась в рукав хламиды, так, что тот треснул по шву под моими пальцами.

Куратор в изумлении повернулся.

Вдоль коридора начали открываться двери кабинетов, оттуда — высовываться любопытные лица сотрудников.

— Твоя взяла. Пойдем, — злобно рявкнул Полынь.

Подхватив меня под локоть, он, как с преступницей, проследовал со мной на первый этаж, потом — к выходу.

Поймал кэб, страшно качающийся на ветру, и буркнул вознице:

— Поместье Внемлющих.

— А почему не ко мне? — всполошилась я.

— Погоду видела? Ко мне ближе.

Я безразлично уткнулась лбом в стекло и бездумно пялилась на свою правую руку, пытаясь понять, что ж меня так неуместно скособочило.

А деревья за окном гнулись, гнулись, ветками хлестали по земле.

Ненастье разгоралась.