ГЛАВА 17. Пустота проникает в Шолох

На пороге пещеры стояла Кадия во всей своей мокрой красе. Грохнув перевязь с мечом на пол, стражница со скрежетом потянулась в форменных доспехах и радостно возопила:

— О, и ты тут?!

— Только я тут, — педантично уточнила я. — Дахху ушел.

Кад кивнула, приняв информацию во внимание, и нагло почапала на кухню. Прямо в сапогах. С одной стороны, ее можно понять — их пока расшнуруешь, состаришься. С другой — все равно свинство. Заколдованный веник непременно охнул бы, если б Дахху наделил его голосом. А так — просто кинулся размазывать жидкую грязь по полу, усугубляя и без того нечистую ситуацию.

Кадия по-свойски распахнула шкафчик со сладостями, вытянула оттуда пакет с печеньем и, с размаху плюхнувшись на стул, закинула ноги на стол (тут я не выдержала и сочувственно зашипела). Она доверительно поделилась со мной:

— А ко мне сейчас Полынь заходил.

— Это по какому поводу? — я не поверила своим ушам.

— Просил, чтобы я напомнила ему кое-что из придворного этикета, — подруга аппетитно, ни разу не грациозно, захрустела ржаными крекерами.

Вообще-то Дахху покупает их для Снежка, но я не стала говорить об этом Кадии. Ничего-ничего. Считай, получила по заслугам: мокрые следы на полу выглядели ужасно. Я обмотала ретивый веник тряпкой, выуженной из-под раковины (дабы его усилия были не столь бесплодны), и села напротив Кад, подперев щеку кулаком:

— Но зачем?

Кадия беззаботно пожала плечами:

— Думаю, он идет на прием, так как потом мы пошли покупать ему вечерний костюм.

— И куда? — нахмурилась я.

— В Сапфировый переулок. Там, конечно, в основном ателье, но Полынь напрочь отказался ждать, пока сошьют, — уже к вечеру надо приодеться. Так что пришлось довольствоваться магазинами готового платья.

— Да нет, куда он идет? На какой прием?

Кадия вдруг почувствовала неладное. Распрямила смятую упаковку крекеров, прочитала состав на задней стороне и, скривившись, отбросила их в дальний угол стола. Потом повернулась ко мне:

— Не знаю. А что?

— Да просто… — протянула я озадаченно.

Как-то странно, что в последний вечер перед санацией куратор не колдует до одурения, не напивается с горя и не ищет возможный выход. А вместо того идет за покупками под ручку с моей блондинистой бестией. Нет, он всегда был шмоточником — чего только стоят эти вечные реверансы по поводу собственной хламиды: как бы не запачкать, как бы не помять, и неважно, что ты в эпицентре магической битвы! Но… Вечерний костюм? Этикет? Прием?

В дверь снова постучали.

Мои брови взметнулись вверх. Да елы-палы, с каких пор пещера Дахху столь популярна? Скоро придется переписывать входную табличку: превращать «убежище поэта» в «притон всех желающих».

Ворча, я прошаркала ко входу в слишком больших для меня тапочках Смеющегося. Они жуть какие уютные, овечьи, на войлочной основе, но только больше, чем надо, размеров эдак на пять. Поэтому я чувствую себя в них превосходно, но вот звучу не очень. Кто-то говорит, звуковой эффект равносилен мощи ногтя по стеклу. Это вряд ли, конечно, но вот Снежок традиционно уползает под тумбу, едва я надеваю эти тапки.

— Здравствуйте! — расплылся в улыбке молоденький курьер за дверью. Серая мантия, широкополая шляпа, унылый ослик с пухлыми седельными сумками. Грустные глаза животинки зажглись алчным огнем, когда ослик узрел нежно-сиреневый вьюн, оплетающий крылечко Дахху.

Мда… Кажется, все и каждый сегодня намерились принести разрушения в этот мирный, милый дом.

— И вам добрый вечер, — опешила я.

— Примите-распишитесь! — юноша бодро подсунул мне какой-то документ. Я его уверенно отпихнула:

— Вообще-то, я не владелица дома.

— Да-а-а-а? — всерьез опечалился малец. Тут я наконец-то углядела у него на груди фирменную нашивку: острые готические буквы, складывающиеся в название «Вострушка». Ага, значит, паренек газетчик. Свежий номер принес, что ли? Ну, тогда не беда. Я смилостивилась:

— Но подписать могу.

— А за Дахху из Дома Смеющихся, — газетчик сверился с документами, одновременно оттягивая ослика от вьюна, неумолимо гибнущего во чреве зверюги. — Подпишитесь?

— Да.

Через минуту я уже вернулась на кухню с плотно упакованной посылкой. Кадия любопытно вытянула голову. Из плотных чешуй доспеха ее нежная тонкая шея торчала, словно у индюшки. Очень, очень красивой индюшки.

— Это что? — заинтересовалась стражница. Она уже успела надыбать откуда-то пачку миниатюрных круассанов и теперь закидывала их поштучно в рот, как семечки. Во дает, а.

— Газеты, — я шлепнула посылку на стол.

— С каких это пор газеты упаковывают в коричную бумагу тетрадного формата? — искренне поразилась Кад.

— Эээ… не знаю, — протянула я.

Я действительно не знала. За всю свою жизнь я ни разу ни на что не подписалась — в медийном смысле. Я вообще не любила газеты, журналы и прочие типографские радости и новости. Если вселенной надо сообщить мне какую-то весть — чай, она найдет способ. Если мне надо развлечься — лучше книжку почитаю. Поэтому прах его знает, как там подписчикам приносят их ежевечерние экземпляры…

Кадия уже деловито разрывала оберточную бумагу. Вот беспардонная деваха! Несколько булочных крошек упали на изъятые из упаковки документы. Не успела я возмутиться, как стражница издала почти предсмертный хрип:

— Дахху — новый владелец «Вострушки»?!

— Извините?! — подавилась я, что уже само по себе подвиг, учитывая, что во рту у меня было пусто.

— Это дарственная! Здесь написано… — подруга обалдело шарила глазами по бумагам, и челюсть ее опускалась все ниже и ниже. — ГРЁК ТВОЮ НАЛЕВО, ДРЫГНУТЫЙ ТЫ ХОВЕР, ЧТО?!

Я так и не узнала «что», к моему величайшему сожалению.

Потому что многострадальная входная дверь в пещеру (царапины на оной передают привет когтям Снежка) вновь стала объектом навязчивого внимания посетителей. В этот раз они хотя бы не стучались, вынуждая меня почем зря подыматься со стула. Что, впрочем, сложно назвать плюсом, учитывая, что дверь открылась и…

…И на пороге очутился, собственной персоной, Анте Давьер — шолоховский маньяк и неудавшийся возлюбленный Кад.

Я вскочила и сплела пальцы в старое доброе проклятье Хорна (из классической магии) до того, как успела сообразить, что оно мне уже неподвластно.

Унни была тут как тут.

Впрочем, энергия бытия не считалась бы всеми и всюду самодовольной эгоисткой, если бы привычно не переиначила мое начинание. Что я готова ей простить, готова простить на 100 %, авансом, на долгие годы вперед — лишь бы она и дальше текла во мне, струилась прохладной мощью бесконечности, раскрывалась пестрым клекотом довольного мироздания…

Унни обратила классическое проклятье в трехфазную силовую волну. Кажется, ей очень нравилась геометрия, моей милой унни — иначе как объяснить, что волна приняла очертания как минимум дюжины звездчатых многоугольников? Вперед летели красные звезды, размером с гномий кулак. Дальше — фиолетовые, эдакие хриспразы-переростки. Завершала проклятье блестящая звезда полметра в диаметре, поглощающая свет не хуже пресловутых черных дыр в космосе, которыми нас так пугают маги-теоретики в этом году…

По-хорошему, тут бы Давьеру и откинуть ласты.

Но мне навстречу прыгнуло другое заклятье.

Пронзительно-голубая, цвета высокого апрельского неба, сфера росчерком пера выстроилась слева направо по прихожей Дахху. Спокойная, глубокая, благородная и неуместная синева полыхнула защитной чешуей — от обувной тумбочки и до вешалки.

Я швырнула еще заклинание, дурея, смелея от собственной силы, ненавидя, всей душой, Давьера. И продолжала, продолжала рисовать по воздуху нисходящие и восходящие спирали правой ладонью, левой, одновременно, выделывая магические кренделя, сильно напоминающие разминку пианиста: большой палец быстро касается указательного, среднего, безымянного, мизинца — и наоборот. Я кидала проклятья, не давая противнику передыха.

Синяя сфера в ответ лишь уплотнялась. Она радужными сполохами отражала каждую из моих звезд, что рассерженными кинжалами стремились к глотке маньяка.

В пещере будто разорвало фейерверк.

Время замерло.

По одну сторону поля боя стояла я — сильная, яростная, готовая сравнять с землей неугодное мне существо.

По другую сторону, под защитой синей сферы, гнулся Дахху. Гнулся, будто ясеневый лист, не переставая бормотать на стародольном. Кровь капала из левой ноздри друга на пол, и Снежок — как он только успел туда проскользнуть? — слизывал ее, преданно заглядывая в глаза.

Анте Давьер, усмехаясь, скрестив руки на груди, замер подле плеча Смеющегося.

За моей спиной лязгнул меч Кадии, освобожденный из ножен.

— Тинави, — прохрипел Дахху. — Остановись.

— Ни за что, — отрезала я, — Просто дай мне укокошить его.

Все мои звезды, как в замедленной рисовке имаграфа, начали продавливать, плавя, лазоревую сферу, повинуясь быстрому танцу пальцев. Смеющийся не сдавался:

— Анте нужен миру. Нужен вселенной. И нужен нам, чтобы спастись.

Кровь из его носа уже лилась непрерывной струей, пачкая шарф и свитер.

— Да нихрена подобного! — рявкнула я, поднажав.

Давьер, тварь, тонко улыбнулся под защитой друга и едва заметно, с королевским апломбом, помахал мне рукой.

— Ты. Меня. Убьешь, — тихонько выдохнул Дахху.

Его пальцы — широко разведенные пятерни — дрожали от напряжения. Грустные болотные глаза с опущенными внешними уголками в панике устремились на меня, и я вдруг поняла — не шутит. Не пустит.

Но как же…

Там враг.

Там же враг.

Стоит, щурится, насмехается.

Я опустила руки, и звезды, одна за другой, потухли, разочарованно пшикая напоследок. Эх, хозяйка. Эх, дала слабины.

Лишь одна звезда прорвалась сквозь барьер Дахху — в последней решительной атаке. Фиолетовый многогранник сиганул к маньяку, как герой-ополченец, смело, безрассудно, и Смеющийся, вмиг бросивший свою небесную преграду, успел достать его кончиком мизинца за каких-то два сантиметра до давьерова лица…

— Логика — определенная не ваша сильная сторона, — с наслаждением протянул маньяк и с паузами, театрально, захлопал в ладоши.

Мы с Дахху упали на пол одновременно.

— Жив? — беззвучно сложила губы я, выворачивая шею к Смеющемуся.

— Жив, — так же тихо ответил он. И улыбнулся.

Шапка Дахху сползла, являя миру целую копну седых, не по возрасту волос. Я протянула руку, поддаваясь странному желанию коснуться их — таких знакомых прядей, символа нашего беззаботного студенчества.

— Мерзавец! — взвыла у меня над головой Кад.

Мчащаяся перепрыгнула мою вялую тушку и, схватил Давьера за грудки, со всей дури впечатала в ключницу.

— Я тебя ненавижу, — пробормотала она, приставляя к шее маньяка длинный серебристый меч.

Мы с лекарем (Андрис, блин! Теперь и ко мне привязалось!) вскочили одновременно.

— Ты бы сначала друга выслушала, принцесса, — предприниматель сложил губы ехидной уточкой.

Думаю, тут бы Кад его и убила.

Нет, правда, убила бы.

Потом бы плакала, конечно, рвала волосы — зачем да почему собственную жизнь загубила, преступницей стала? — но опять вмешался Дахху.

Не поднимаясь, Смеющийся метнул в стражницу заклинание оцепенения: очень удобная штука в Лазарете, если пришел какой-нибудь юнец с поломанной в трех местах ногой, но никак не может усидеть на месте.

Я не стала противодействовать Дахху.

Так мы и замерли.

Маньяк, вжатый в латунную плашку с ключами, лыбящийся, но все ж слегка побледневший; онемевшая Кад с перекошенным лицом; Смеющийся, лежащий вполборота и ковриком распластавшаяся я. В воцарившейся тишине на мои ноги победно заполз магический веник и с энергичными «вших-вших» начал сдирать с меня дахховы тапки.

Ибо в доме должен быть порядок.

* * *

— Я говорю, он нам нужен, — Смеющийся продолжал ходить из угла в угол, и его руки все туже сплетались на груди. Моряки, мастера хитрых узлов, позавидовали бы.

— Да неужели, — выплюнула я, с ненавистью косясь на Давьера, в позе грифа-падальщика свернувшегося за дальним концом стола.

Тюрьма его ничуть не попортила, что, отнюдь, не добавляло мне сочувствия. Волосы цвета вороного крыла все такими же гордыми полуразвернутыми крыльями стояли на затылке. Раскосые, иссиня-фиолетовые глаза мигали редко, как у ящерицы, а волевой подбородок торчал непокоренным фронтиром. Даже в холщовой робе прокаженного Давьер выглядел на все сто. Хренов любимец публики. Прахов герой женских дрём.

Самая важная для меня в этом смысле женщина — Кад — калачиком свернулась на тапчане в гостиной. После того, как Дахху наложил на нее оцепенелое заклятье, она напрочь отказывалась разговаривать. Могла. Но не хотела.

Странно, что вообще не ушла, не позвала стражу, папочку Балатона и Его Величество Сайнора с супругой Аутурни в придачу…

Впрочем, это бы не помогло.

Как выяснилось довольно быстро, Дахху уже долго и всерьез (с самого момента выхода из комы, ага) планировал освобождение Анте Давьера из тюрьмы.

Говорю это — и не верю.

С ума сойти.

— То есть коблинау ради Давьера выдали местоположение новых золотых приисков, и ты сторговался с Казначейством? 50 % прибыли идут государству при полном давьеровом покрытии всех расходов на добычу — а тюремной срок волшебным образом превращается в условный? — попытался подвести итоги я.

— Да, — кивнул Смеющийся. — Деньги правят миром, увы.

— Кстати, о деньгах. Зачем тебе все это, а, Дахху? — я пристально вгляделась в грустный профиль друга, сцеживавшего чаинки из свежей заварки. — Неужели только ради того, чтобы получить в свое распоряжение «Вострушку»? — я обвиняюще потрясла дарственной на владение газетой, которую мне передал мальчик-курьер и которую потом нагло выпотрошила Кад.

Смеющийся вспыхнул, мгновенно запунцовев:

— Конечно, нет! Как ты могла так подумать!

— Передачу «Вострушки» в руки господина Дахху мы не обговаривали. Это исключительно мое решение, — встрял Анте. — Мне хотелось отблагодарить его должным образом.

Я проигнорировала реплику преступника и, поставив локти на стол, наклонилась вперед:

— Тогда зачем?

Дахху занервничал, опустил взгляд, вцепился руками в деревянную спинку стула. Пробормотал еле слышно, так, что мне пришлось повернуться в его сторону здоровым ухом:

— Так разумнее с точки зрения равновесия вселенной… Он очень нужен, чтобы восстановить одну старую несправедливость… Я не справлюсь без него…

— Ох небо голубое, да когда ты знатоком вселенной успел заделаться?! — взвыла я, уловив только первую фразу, возмутившую меня до глубины души. — Что за ересь!

— Милая Тинави, господин Дахху не упомянул, что сейчас куда важнее то рукопожатие, — снова влез бывший магнат.

Я свирепо повернулась к нему. Анте мирно посасывал чай из фарфоровой чашечки.

— Почему гоблины зовут тебя Хозяином?

Он поморщился:

— Тинави, не отвлекайтесь… Касание мастера Улиуса. Вам не привиделось.

— Что именно? — я плотнее запахнула летягу, хотя на кухне было жарко, ох как жарко. Не знаю — благодарить ли наш извечно превышенный уровень стресса или наконец всполошившееся шолоховское лето.

— Ничего не привиделось, — отрезал Анте. — Пустота проникает в Шолох.

Я пожевала губами, позволила Дахху налить себе еще немного ромашкового чая. Если честно, я предпочла бы красное вино. Но после него мозги варят плохо, а мозги мне были нужны. Мысли и так жутко путались, я никак не могла понять, за какую из распушенных ниточек диалога мне надо взяться в первую очередь.

— Что такое Пустота? — решилась я.

Пока маньяк собирался с мыслями, а Дахху нервно, рефлекторно теребил ни в чем не повинный шарф, Кад в гостиной резко поднялась с матраса. Мчащаяся рывком засунула меч в ножны за спиной, обернулась ко мне:

— Да ты просто охренела — с ними еще и разговаривать после такого! — И широким шагом, не прощаясь, двинулась к входной двери.

Бархатная ночь, укрывшая город, мгновенно поглотила поникшую фигурку подруги.

Я подскочила, но Дахху удержал меня взглядом, а маньяк — насильственно, цепко схватив за запястье: «Это важнее дружбы» — по губам прочитала я.

Правда?

Важнее дружбы?

Но Кадия уже ушла, а слово «пустота» отдавалось во мне — или в унни? — такой странной слабостью, что у меня не было никаких сил вставать, бежать за стражницей, утешать, убеждать…

Наверное, так и теряют человечность.

Единожды коснувшись судеб мира, откидывают всё — пустое, якобы, не важно, то бишь, бренно, коротко, поверхностно и стоит разве что серебряной монеты поутру.

— Что такое Пустота? — повторила я свой вопрос.

Лекарь и убийца переглянулись.

Маньяк начал:

— Существо. Это сложноскомпанованное магическое существо, с единым сознанием для всех особей группы. Слаженно работая, группа захватывает тела и сознания людей и нелюдей. Пустота ползет по миру, как вирус.

Дахху продолжил — вот же слаженная парочка, мне даже завидно:

— Говорят, Пустота — раб. В том плане, что она всегда служит более сильным, у нее нет своей цели. Механизм поглощения всегда один и тот же, но мотив Пустоты зависит от желаний ее актуального владельца.

— Учитывая, что Пустота жрет людей изнутри, он вряд ли бывает добрым, — приподнял брови Анте Давьер.

Я тяжело сглотнула, представив добродушное рыжебородое лицо Мастера Улиуса:

— Что происходит с людьми, захваченными Пустотой? Они погибают?

Давьер задумался:

— Я не знаю. Я видел Пустоту лишь однажды, в лабораторных условиях. К людям ее тогда не подпускали.

— Почему я должна тебе верить?

– Потому что я неплохо знаю теорию, а сегодня утром одна из Пустот попробовала захватить меня в тюрьме, когда охранник коснулся меня, передавая ту мешанину, которую они величают обедом.

Я тут же потребовала подробного отчета об ощущениях. Увы и ах, он полностью соответствовал моему.

— Почему люди не отдергивают руку, если понимают, что в них лезет Пустота? — спросила я.

Я подозревала, что ответом будет что-то типа «они не ждут подвоха» и так далее, но…. Анте сказал:

— А люди и не отдергивают. Только мы с тобой отдергиваем, Тинави.

Я изумленно подняла брови. Дахху сел напротив и, под тяжелым взглядом маньяка, буркнул:

— Дело в том, что ты — ученица Карла. Унни оберегает тебя от Пустоты, считает «своей».

— А он? — кивнула я на Анте Давьера. — С каких это пор унни неравнодушна к грязным убийцам? И с каких это пор безнравственные ублюдки хотят помогать — как ты там сказал? — равновесию вселенной?

— С тех пор, как они по совместительству являются Хранителями, — нагло ухмыльнулся Анте. — Мы, знаешь, мыслим широкими категориями.

Я закатила глаза:

— Дахху, объясни своему недалекому гостю, что, в отличие от него, я знакома с реальными Хранителями. И что-то не припомню его среди них.

Дахху как-то странно посерел, будто очень не хотел говорить мне следующую фразу. Но все же сказал:

— Он не врет. Анте Давьер раньше звался… был… являлся Теннетом. Просто он, ну, потерял силу. Ну и характер попортился…

Я поднялась из-за стола:

— И ты туда же! Знаете, пожалуй, пора заканчивать этот цирк. Удалюсь вслед за Кадией. Вот только я не могу оставить своего лучшего друга на кухне с убийцей, даже если у этого друга шарики уехали далеко за ролики, поэтому…

Я снова потянулась за карловой магией, силясь нащупать волшебный ручеек в своей душе и обратить его в крепкие кандалы для Давьера, в которых отведу его напрямую к Сайнору, и, готова поклясться, наш строгий Король выскажет свое «фи» по поводу принятых Казначейством решений об условном сроке.

Но не успела. Кандалы оказались на мне. Уютные такие, доморощенные, из скрутившихся жгутами кухонных полотенец: как оказалось, Дахху пришла в голову ровно та же мысль. Но на секундочку быстрее и, увы, по отношению к другому человеку.

— Ты сдурел? — обалдела я.

Со связанными руками не поколдуешь. Ни классикой, ни теневыми бликами, никак.

— Тинави, он действительно Теннет.

— Да что с тобой не так?! — разоралась я, и друг, ссутулившись, упер испуганный взгляд в ничем не примечательную кухонную плитку. — Как ты можешь верить в эту чушь?! То, что мы познакомились с Карлом, не значит, что теперь каждый встречный будет богом! И вообще — Теннет мертв, мне так сказали. Этот ублюдок выбрал не того хранителя для своей слабой легенды!

— Они поэтому и думают, что я мертв, что я давно потерял магию, а без нее меня не почуешь. Как, по-твоему, мы находим друг друга? По внешности, что ли, которую можно менять, как надоевшую шляпу? — гаденько ухмыльнулся маньяк.

— Почему ты тогда не рассказал о себе Карлу, от него-то силой явно пахло? А ты видел его здесь?

— А почему ты не ходишь с табличкой "я — магическая калека" на груди? Неприятно признаваться в слабости, м? — в тон мне возразил Давьер.

Нет, не убедил.

Я повернулась к другу:

— Дахху. Развяжи меня. Это полная бредятина. Спорим, про Пустоту он тоже выдумал?

— Нет, Тинави, нет, — друг обреченно затряс головой.

Мне вдруг стало страшно.

Я поняла, что нахожусь в комнате с двумя людьми, один из которых — официально обличенный серийный убийца, а второй, кажется, сбрендившая жертва тукхольского синдрома… Когда и как мы дожили до того, что при игре «зло против Тинави» друг уверенно выбирает сторону зла?

— Давай сделаем так… — пробормотал Дахху, закрыл лицо руками и что-то заунывно пропел, раскачиваясь на стуле, как маятник, взад и вперед.

Я испугалась, что сейчас будет очередное заклинание, направленное против меня.

Но вместо этого — Дахху все пел и пел под одобрительными взглядами маньяка — в слуховое окошко наверху пещеры проползли две тоненьких струйки черного дыма. На кухне они на секундочку растерялись, будто выбирая, как быть, но тут песнь Дахху достигла высокой диссонантной ноты — и струйки, решившись, кинулись одна ко мне, другая к Анте Давьеру.

Уже когда первая из них нагло, по-хозяйски залезла мне в ноздрю, я вспомнила, где видела такие же.

Второй раз за месяц в меня вселился бокки, прилетевший на зов друга. Я передернулась от омерзения:

— Что, теперь у нас пытки по расписанию?

— Свяжите их сознания друг с другом, — попросил Дахху ту прохладную сущность, что, как на волнах, покачивалась внутри меня. Такая же блуждала рыжим огнем в фиолетовых глазах смирного маньяка.

И без того изменившаяся колористика мира окончательно уползла во флюорисцентное сумасшествие. Бокки, казалось, дергает за невидимые рычажки мозга, настраивая мое восприятие, как ему удобно.

— Покажите историю Теннета, пожалуйста, — уточнил Дахху. — Начиная с 1033 года, восточного побережья, и дальше. И ваши воспоминания, и его. Чтобы получилась полная картина.

— Дахху, эй. Эй. Если твои бокки и могут связывать людей друг с другом, — запаниковала я, — то ты не думаешь, что Анте может им наврать, а?! Я бы наврала, будь я праховым маньяком!

Друг отрицательно покачал головой, с таким невозмутимым спокойствием, будто от второго куска пирога отказывался:

— Нет, лесным духам невозможно солгать. Да ему и не надо. Он на нашей стороне.

— Да что ж ты такой доверчи….

Я не договорила: внутри будто повеяло холодком. Вселенная закружилась у меня перед глазами.

Я уперлась блуждающим взглядом в твердь мраморной столешницы — каменная мебель не подводит, запомните это.

И столешница, повинуясь желанию бокки внутри, раскрылась театральным занавесом, окуная меня, как в патоку, в странную акварельку — то ли сон, то ли греза, то ли ожившее изображение имаграфа…