Глава 17. Набережная Доро, дом один
По-настоящему успешный человек шагает от неудачи к неудаче, даже и не думая сдаваться. Энтузиазм и терпение — вот что берет города.
Вечером меня ждал светский раут: бал господина Анте Давьера. Сбор гостей назначили на восемь.
Первыми, в соответствии с негласный правилами, прибегут купцы и журналисты. Потом появятся личные друзья хозяина, выходцы из Домов средней руки, министерские управленцы. Ну и под конец уже сливки Лесного королевства — Ищущие, Мчащиеся, Внемлющие.
Короче, Кад и ее «плюс один», то есть мне, раньше девяти на набережную Доро соваться не стоит — этикет, знаете ли! Штука серьезная. Хотя и бессмысленная.
Прикинув, что у меня осталось пара свободных часов, я решила не заниматься решительно ничем, кроме подготовки к балу.
Важную роль в этой подготовке играла такая роскошь, как чтение на диване. Попой кверху. Нам, девушкам, нужно убийственно прихорашиваться не только снаружи. Вот наберусь красивых литературных оборотов и стану хотя бы на один вечер очаровательной собеседницей. Спорим, эффект не хуже, чем от декольте?
Хотя, думаю, гостям Анте Давьера моя предполагаемая харизма будет до фонаря — на балах люди собираются, чтобы обсуждать бизнес и политику, а не для флирта.
Так или иначе, судьба в лице Кадии не позволила мне как следует увлечься. Подруга явилась на час раньше: о ее прибытии меня оповестило бешеное ржание Суслика, от которого земля тряслась, а зубы клацали. Суслик — спонсор дорогущих шолоховских стоматологов!
Я возмущенно вышла на порог и набрала в легкие побольше воздуха, дабы мой праведный гнев разнесся на всю округу: мол, какого праха так рано, Кад, я до сих пор больше похожа на болотного упыря, чем на эльфийскую принцессу, я не поеду в таком виде никуда, так садись на кухню и жди, и не смей сожрать мое печенье!
Но на спине Суслика восседал, помимо Кадии, юный Карл. Черная кобыла даже не заметила двойной ноши.
Я подавилась своей тирадой и лишь удивилась:
— Привет!
Незваные гости лучились от радости, что было привычно в исполнении Кадии, но странно для Карла: ведь его должны забрать в детдом, а это не самая веселая новость.
— Что, еще не готова к балу? — осклабилась подружка.
— Как видишь.
— Вот и ладненько. А я хочу познакомить Карла с Марахом.
— Э-э, зачем?
— Как зачем? Мальчик любит животных. Причем живых, а не на тарелке, как мои изверги-братишки. И, учитывая, что ты теперь дома почти не бываешь, птичке будет приятно, если некий подросток с избытком свободного времени станет его выгуливать дважды в день. Или как это называется у пернатых? Вылетывать? Выпархивать?
Я помогла привязать Суслика к забору, молясь, чтобы тварюга мне его не снесла в каком-нибудь неожиданном приступе конского веселья. Затем провела ребят в дом.
Я спросила:
— А как Карл планирует заниматься выгулом…вылетом Мараха, если шолоховский детдом находится далеко на востоке? — при этих словах я бросила быстрый взгляд на мальчика.
Он все также лыбился, до неприличия счастливо.
— О, с детдомом вопрос закрыт. Дахху выкинул прекрасный фортель, — Кадия плюхнулась за кухонный стол и деловито подтянула к себе банку с бисквитами. — Он официально стал временным опекуном Карла, до того момента, пока к тому не вернется память. А от дома Смеющегося до твоего — минут пятнадцать пешком.
Я так и села:
— Дахху что?!
Наш прибабахнутый философ и о себе толком не умел позаботиться, а уж взять ответственность за другого…
— Я сама удивилась! А уж Карл как прибалдел от таких новостей, не правда ли? — Кадия жеманно оттопырила мизинец. И неважно ей: бисквит ли, чашка.
Подросток кивнул. Мне показалось, что за чистой радостью он прячет еще какую-то эмоцию… Кажется, страх. Причем в отношении меня. Боится, что я заставлю Дахху передумать?
— Но и это не все новости! — Кадия подняла указательный палец и медленно поводила им туда-сюда перед моим носом.
Это был отвлекающий маневр, ведь в этот момент другой рукой она тянула из банки мою последнюю печенюшку.
— Вдобавок к опекунству многоуважаемый Дахху из Дома Смеющихся, ни много ни мало, забрал свои документы из Лазарета. Всё! — печенька с драматическим хрустом погибла в зубах подруги. — Он больше не будет лекарем. Теперь он — энциклопедист и точка.
— Как т-а-а-ак?! — я застонала. — Что за корова его укусила?
— Бешеная какая-то, — Кад развела руками. Потом обернулась к Карлу: — Так, дружок, давай-ка, дуй в спальню, там найдешь злобную птичку в клетке. Это Марах. Попробуй с ним поиграть, но смотри, чтобы он глаза тебе не выклевал. Все животные похожи на хозяев, а Тинави у нас та еще штучка.
Когда Карл ушел, Кадия резко поставила локти на стол, и, перегнувшись ко мне, быстро зашептала:
— Вообще, мне это не нравится. Дахху всегда был благоразумным парнем, даже слишком благоразумным, я бы сказала. Но после той ночи с бокки он сам не свой. Постоянно бубнит про сны, строчит что-то круглые сутки… Вчера опять меня в ресторане опозорил. Второй раз за неделю, а! Представь, подходит официант с жарким, а Дахху у него из нагрудного кармана выхватывает перо и давай писать прямо на льняной салфетке. Да еще и приборматывает. Я ему: «Дахху, ты сбрендил, дорогуша?», а он только глазами зыркает из-под шапочки и пишет, пишет. Официант пытается примостить на столике блюдо с бокалами, а Дахху его локтем отодвигает, типа, не мешайте. Я теперь опять с ним разговаривать не хочу. Именно из-за позора, а не из-за романтики, как ты подумала, — Кадия обвиняюще ткнула пальцем мне в грудь.
Она вообще очень смело управляет своими указательными. Типично военная привычка, противопоказанная светским львицам — чую, сегодня на балу повеселимся.
Подруга продолжила:
— Короче, Дахху сбрендил, и ладно бы. Если это как-то оживит его отмороженный характер — я только за. Но эти приколы с опекунством и уходом из Лазарета… Что-то неладно.
Из соседней комнаты донеслось уханье Мараха. Удовлетворенное, насколько я знаю своего филина.
Я побарабанила пальцами по столу:
— М-да… Вообще, когда мы говорили с Дахху у водопадов Иштвани, я прониклась ощущением, что его сны — это акт принятия себя, который привел к таким вот картинкам от подсознания и чувству эйфории. Ну ведь всякому видно, что Дахху создан для науки! Может, он наконец-то «дозрел» и теперь изо всех сил пытается наверстать упущенные из-за сомнений годы, поэтому пишет без перерыва? А опекунство… Знаешь, бывает такое: ты делаешь какой-то важный шаг в жизни, и сразу же начинаешь бацать перемены в других, смежных сферах. Есть идиотское выражение — «беда не приходит одна». Я в него не верю, зато верю, что «решение не приходит одно», «смелость не приходит одна», «удача не приходит одна». Мир вообще лучше, чем о нем принято думать. Может, дело в этом? Дахху просто осмелел, а мы привыкли к его дохленькому варианту, вот и паникуем?
Кадия пожала плечами:
— Не знаю… Но ты посмотри внимательнее в его глаза. На мой взгляд, они какие-то ненормальные. Учитывая, как я отношусь к Дахху… — она замялась. — Короче, Тинави, я волнуюсь. Боюсь, это реальные сны. Бокки что-то хотят от него.
— Я тебя поняла, — я снова прислушалась к соседней комнате.
Уханье Мараха сменилось неожиданным, но очень довольным клекотом. Чешут его там, что ли?
— Обещаю, я не допущу, чтобы Дахху обидели. Я даже его коллегу попросила за ним приглядеть, вот только после увольнения это уже неактуально, — я раздосадовано крякнула. — Но я могу следить за ним сама все свое свободное время, если хочешь.
— Ой, к праху эту слежку, — отмахнулась Кад. — Мне тут, ура, наконец-то доверили несколько стражей в подчинение. Так что слежку я сама могу организовать, причем круглосуточную. Даже во Дворце — мы там теперь дежурим, прикинь? Правда, эти гаденыши не сильно верят в мой авторитет, ну да ничего, еще пара драк и разберемся… — она хрустнула пальцами, — Так вот, с Дахху ты лучше побольше разговаривай. Он тебя всегда слушал. Это я для него — буйный клоун с замашками солдафона, а ты, скорее, мозговитая баба-ребус. Если кто-то на него и повлияет, то ты.
— Ого, ничего себе откровения! — я расхохоталась. — Буйный клоун? Баба-ребус? Это так ты себе представляешь нашу компанию? А Дахху тогда кто, прости пожалуйста?
— А Дахху — трусишка-зайка серенький, вместо морковки пожирающий мои нервы, — огрызнулась Кад. — Короче, иди, одевайся. И чтоб выглядела прилично! Я-то погляди, какая! — Кадия подмигнула, вскочила, незаметно отряхнула крошки с платья и демонстративно покрутилась туда-сюда.
Она нарядилась наядой. Я была буквально раздавлена ее красотой.
Кадия и так — ходячий генератор комплекса неполноценности. А в шумящей юбке морского шелка, отороченной жемчугом, да с прибранными золотыми локонами, да с ювелирным трезубцем и с лифом в виде морских ежей — ну всё, пиши пропало.
Не зря говорят, чем более мужественная у дамы профессия, тем более женственной она старается быть во внерабочее время.
— Ты не боишься порвать такую красоту во время поездки на Суслике? — завистливо спросила я.
— Я почти ничего не боюсь. Давай, поторопись-ка!
***
Когда я зашла в спальню, Карл и Марах сидели друг напротив друга. На полу. Марах что-то там бурчал на своем птичьем, будто монолог толкал, Карл — сосредоточенно поддакивал.
— Хей, я вам не мешаю?
Оба вздрогнули.
— Ты что, с моим филином разговариваешь? — я подняла брови.
— Нет, — Карл покраснел. — Но я с удовольствием буду навещать его, если вы не против!
— Не против.
Мальчик вышел из комнаты, а я еще с полминуты смотрела ему вслед. Скользнуло смутное воспоминание: кажется, мы уже перешли на «ты». Но когда? Где? При каких обстоятельствах?
— Ничего не знаю насчет Дахху, но с мальчонкой точно не всё в порядке, — я пожаловалась птице.
— Ух-ух, — со всей серьезностью ответил Марах и повернул голову на сто восемьдесят градусов, заинтересовавшись собственной спинкой.
***
Пришло время выдвигаться на бал, и Кадия наотрез отказалась пускать мальчика пешком.
— Доедем до Давьера, а там я посажу тебя в кэб. Вдруг приступ амнезии повторится? Кто будет спасать тебя на сей раз? — здраво рассудила она.
На город опускалась темнота.
В распахнутые окна домов вдоль набережной волнами вливался майский воздух, принося с собой запах меда, лесных мхов и далекого моря. Вечерняя прохлада загоралась волшебными, узнаваемыми красками столичной ночи: зеленая осома, белые маг-огоньки, горячий свет от факелов и редкие красновато-оранжевые плоды ошши. Все утопало в зелени и холодном, маслянисто-черном блеске рек.
Особняк господина Давьера светил нам, как маяк — издалека.
Мириады крохотных фонариков обвивали здание из голубого камня. На широкой подъездной аллее было тесно от карет. Изнутри доносились музыка и смех, нарядные люди с бокалами в руках прохаживались вдоль резных балкончиков, окаймлявших второй этаж.
Мы с Кадией и Карлом подъехали к самому крыльцу.
Подруга подозвала конюха и попросила его присмотреть за Сусликом. Конюх скривил недовольную физиономию, но Суслик так ощерилась в ответ, что слуга быстро передумал быть невежливым.
Затем мы поймали кэб, один из тех, что вечно толкутся перед богатыми домами в надежде на клиентов, и стали прощаться с Карлом.
— Ну, сейчас опробуешь поездку в карете, — Кадия хлопнула Карла по плечу, — А то мы все в седле, да в седле.
— Вроде я уже когда-то ездил на такси… — нахмурился Карл. — Только там были не лошади…
— Что такое такси? — удивилась я.
— Ну, это… — мальчик замешкался.
Вдруг раздался низкий, бархатный голос:
— Такси — это разновидность иноземных перевозчиков.
Обладатель голоса — изысканно одетый мужчина лет сорока, прямой, как ясень, — поклонился нам, не сводя глаз с Карла:
— Что же, молодой господин покидает бал, не успев заглянуть внутрь?
— Спасибо, я не хожу на балы. Просто провожал… своих дам, — «по-взрослому» пропищал Карл.
Незнакомец пригладил короткостриженые черные волосы — и без того идеально уложенные.
— У вас действительно очаровательные спутницы, сэр… Как вас зовут? — господин коснулся своей аккуратной бородки, потом быстро перевел руку на туго завязанный шелковый галстук.
— Карл, а вас?
Льдисто-серые глаза мужчины расширились. Он кашлянул, прочищая горло, а потом дважды кивнул, будто ему сказали нечто поразительное.
Мы с Кадией переглянулись. Что за прах? Мы уже не в средних веках, почему этот незнакомец вообще говорит не с кем-то из нас, а с мальчиком?
— Анте. Я предпочитаю это имя. Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет. Да, Карл? — испытующе сощурился незнакомец.
— Н-не знаю… — проблеял мальчик и одним аккуратным шажком отступил мне за спину.
Зато Кадия жадно подалась вперед:
— Так это вы Анте Давьер? Это ваш бал?
Она рефлекторно начала прихорашиваться: поправила волосы, воланы, подол, и даже ущипнула себя за яблочки щек — прием безотказный, ибо нет ничего привлекательнее румяности, но очень уж заметный. Ох ты ж моя Кадия, охотница за мужиками!
— Да, это я, — хозяин дома с сожалением, как мне показалось, отвернулся от Карла.
Кадия и Анте начали пустую светскую беседу. Во время оной господин Давьер бросил на мальчика еще пару взглядов, но больше ничего не сказал.
Я посадила Карла в кэб, пожала ему руку на прощанье и тихо спросила:
— Ты его знаешь?
— Нет, наверное… — бедняжка чуть не плакал. — Он как-то странно на меня смотрел, да?
— Вот-вот. Ладно, езжай домой.
Карета уехала. Анте галантно пригласил нас проследовать внутрь особняка, а сам остался встречать припозднившихся гостей.
Для нас бал начался.
***
В круговерти шелка, музыки и смеха мы с Кадией быстро потеряли друг друга. Обычно на масштабных вечеринках я держусь возле тех, с кем пришла — но не сегодня.
И у Кадии, и у меня были свои планы на вечер. Подруга искала неопределенного идеального мужчину, а я — определенного: где-то там, в ложбинке меж ключицами, жила надежда на новую встречу с Лиссаем.
Я понимала — вряд ли он придет, в своей-то пижаме… А все же хотелось украсить вечер розовым флером. Чисто для интереса.
Вообще, я не из романтичных. Но завидую им невероятно. Как хорошо: влюбился, поцеловался, детей родил — и план на жизнь выполнен, ура! Другое дело — эта неутвержденная программа в моем жанре: то ли чудеса надобно совершать, то ли науку вперед двигать… Прах его знает, но одно ясно: удачно выбранной пассией не обойдешься.
— За счастье, каким бы оно ни было! — буркнула себе под нос я, взяв бокал у мелькнувшего мимо официанта. После чего отправилась в вольное плаванье по анфиладам залов.
Десятки гостей сновали вокруг, как яркие рыбки, то одной, то другой деталькой праздничной чешуи шибая мне в нос. Я никого не знала.
Я бродила туда-сюда, рассеянно улыбаясь и стараясь не слишком налегать на вездесущие канапе, когда убедилась: рыжего принца на балу нет.
Торжество мгновенно потеряло для меня большую часть обаяния. Сами знаете, как это бывает с вечеринками. Если нет — советую пойти и узнать, ни одна книга не заменит чудесного опыта игры под названием «влюби в себя выбранный объект».
Я вышла на балкон. Ночь была чудо как хороша. Вихрящиеся звезды красочными потоками низвергались с хрустального купола небес. От нагретого за день камня волнами поднималось тепло. Внизу, под балконом, тихо фыркали лошади, впряженные в щеголеватые кэбы.
Я глубоко вдохнула травянистый летний воздух.
За спиной, в зале, было весело и шумно. Мимо окна в танце проскользнула абсолютно счастливая Кад. Ее кудри были убраны в высокую прическу, и многочисленные драгоценные камни в волосах сверкали так ярко, что хотелось прищуриться. Подруга смеялась, закинув голову, но не теряла равновесия в быстром ритме танца. Партнером Кадии был Анте Давьер, строгий и красивый, с отчетливо проглядывающими венами на бледной шее. Они вдвоем неплохо смотрелись вместе и, зуб даю, та кучка перешептывающихся старлеток у зеркала тоже это заметила.
Насладившись одиночеством, я вернулась в зал. И, поддавшись атмосфере излишеств, снова и снова брала с подносов игристое, пока не врезалась в хозяина дома, уже активно болтающего с каким-то белобрысым гостем. Хмельной воздух вокруг них насыщал беседу тем философским запашком, что так мил становится после полуночи.
— Вы явно переоцениваете многовариантовость хороших исходов, — нахмурился Анте Давьер, с достоинством проигнорировав прилетевший от меня толчок. — Безусловно, это неплохо — идти до конца, какой бы ни была дорога, но я все же рекомендую уделять большее внимание первому ходу. Великие дела не начинаются «авосем». Во всем нужна стратегия.
Собеседник хозяина был далеко не так изыскан, как Анте.
Вместо сюртука он надел льняные штаны и белую рубаху, а роль старательно зачесанных волос играли отросшие почти до плеча пряди цвета пшеницы. На боксерском лице, доминантой которого служили огромный сломанный нос и квадратный подбородок, почему-то присутствовали очки.
— Упорство и уголь превратит в бриллиант, Анте! — самоуверенно отозвался незнакомец. — Бери любой предмет — приложи все силы — получишь конфетку. Даже грязь под одним-единственным человеческим ногтем можно изучать неделю — и выводы не оставят тебя обделенным! Поверь моему опыту!
— Грязь под ногтем? — неожиданно для самой себя я вмешалась. Очень нагло. Ох уж эти пузырьки на запотевших стеклах бокала — прахов катализатор смелости… — Это насколько же вы не уважаете саму жизнь, чтобы, игнорируя прекрасное, сосредотачиваться на столь мелком и глупом предмете?
Мужчины посмотрели на меня: хозяин вечера — почтительно, с той услужливой полуулыбкой, которая всегда готова ликвидировать назревающий скандал. Незнакомец — с откровенной насмешкой, присущей скорее дворовому люду, нежели интеллигенции.
— Это насколько же вы не уважаете жизнь, что считаете, что грязь под ногтем не имеет места в мозаике бытия? — парировал он.
— Имеет, отчего же. Место клея. Знаете, такого серого, комковатого, меж кусочками смальты. Но смотреть-то лучше издали — на всю картину…
— Кажется, у нас тут кто-то любит играть по правилам, — хохотнул белобрысый. — А по мне, так вы все самое интересное в жизни упустите. Любой предмет куда честней с изнанки. И, как я доказывал нашему другу Анте, даже самая хилая вещь, изучи ее до конца, даст тебе больше, чем поверхностный взгляд на шедевр.
— Вы считаете себя глубоким знатоком истины, да? — фыркнула я и отхлебнула еще вина.
Гость улыбнулся:
— Я считаю, что люди слишком много думают перед тем, как начать что-то делать. Иногда всю жизнь тратят на размышления и сомнения. Весь этот жалкий скулеж приводит к тому, что якобы светлые умы так и сидят на месте, не шелохнувшись. А мир приветствует таких, как я.
— Таких, как вы, значит. Это, позвольте спросите, каких?
Мужчина задрал квадратный подбородок выше и поправил на носу тонкие очки — слишком тонкие для такого мужественного лица.
— Дерзких, быстрых, смелых на подъем. Тех, кто не боится действовать. Меня зовут Мелисандр Кес, красавица, и я буду счастлив пригласить вас на прогулку по ночному городу. Прямо сейчас. Вы ведь не откажете? — он подмигнул, и я с неудовольствием почувствовала, что краснею.
В этот момент к нашему кружку подкатила Кадия. Она взяла меня за руку, но потом, удивительное дело, перекочевала поближе к Анте Давьеру — и вот уже хозяин бала держит ее под локоть, и уводит, смеясь, куда-то в центр звенящей залы.
А я одна с этим наглым, небритым Мелисандром.
Стоп!
— Мелисандр Кес, — я моргнула. — Мелисандр, значит, Кес, — повторила я еще раз, уставившись ему в глаза своими куда более синими глазами, а потом сделала очередной глоток. — Ха! А мне приказано за вами следить, знали?
— Простите? — он нахмурился.
— Позвольте представиться — Тинави из Дома Страждущих, Ловчая на службе Иноземного Ведомства. Моя задача на ближайшие дни — следить, чтобы вы, историк, саусбериец, гость столицы, не учудили у нас чего-либо сверхъестественно-незаконного. Так что, господин Мелисандр, не тратьтесь на приглашения: я и так буду ходить за вами след-в-след!
Мелисандр Кес взъерошил свои крестьянские волосы, поправил странную беспуговичную рубаху, надул нижнюю губу и провозгласил:
— Что ж, следить так следить! Предложение остается в силе. Эй, официант! — Мелисандр выхватил у лакея целую бутылку и целенаправленно потащил меня на веранду.
«Я неплохо справляюсь», — удовлетворенно подумала я.
А потом все пошло кувырком в прямом смысле этого слова.
Потому что я споткнулась о порог панорамного окна и с треском вылетела на террасу, располагавшуюся на несколько ступенек ниже уровня зала.
За собой я увлекла белые занавески, Мелисандра, еще одни белые занавески, ведерко со льдом (красиво он разлетался, я вам скажу!) и какого-то важного старичка в сюртуке. Все это масштабно, но недолго летело вперед и вниз. Занавески развевались за моей спиной, как волшебный плащ. Плащ этот, впрочем, оказался бессилен против гравитации. Я была лидером нашего полета, и первая столкнулась с мраморным полом. Последовательно на мою спину рухнули все остальные.
В зале воцарилась тишина.
Секунду спустя я вытянула из-под «обломков» руку с оттопыренным большим пальцем, показывая, что все участники «экспедиции» живы.
Тишину сразу же разорвал громовой хохот хозяина дома. Анте сидел за роялем неподалеку от случившейся катастрофы и смеялся так, что у него аж слезы выступили.
Стоявшая подле него с нотной тетрадью Кадия не разделяла его восторга. Она напоминала рыбку: вытаращила в ужасе глаза и беззвучно открывала-закрывала рот, будто захлебываясь. Остальные гости, заслышав «одобрение» Давьера, поддержали инициативу и тоже начали хихикать.
От такого провала я мигом отрезвела.
Вскочила, содрала с себя шторы, отвесила всем наблюдающим поклон до пояса, извинилась перед валявшимся на полу старичком и, рывком подняв Мелисандра, обалдевшего от такой неожиданной силищи, рявкнула ему:
— Виновата я, но втянуты и вы. Идемте отсюда.
***
Когда мы с историком покинули особняк и вышли на набережную Доро, я схватилась за голову и так и шла.
— Ой-ой-ой, ой-ой, ой-ой-ой, — траурно приговаривала я. Мелисандр молча шагал рядом, пиная камешек, вывалившийся из мостовой.
Историк глянул на меня с иронией:
— Что это, какой-то код? Специальная ой-ой-азбука?
— Если бы, — я вздохнула. — К сожалению, это гимн моей полнейшей некомпетентности.
В этот момент, так сказать «до кучи», ко мне прилетела ярко-лиловая ташени. Врезалась в меня, пискнула, рухнула.
«Я ТЕБЯ УБЬЮ!» — гласила записка. Хей-хей, надеюсь, ты хотела сказать «я тебя люблю», Кад!
Господин Кес откровенно заржал:
— Да ладно вам. Ну, подумаешь, сообщили объекту тайной слежки об этой самой слежке. Разгромили террасу богатейшего мужчины в городе. Стали поводом для насмешек двух сотен гостей. С кем не бывает, — веселился он. А потом резко сменил тон: — Почему вы вообще за мной следите, позвольте спросить?
— Да мы за всеми приезжими наблюдаем, — я пожала плечами. — В этом плане слежка не такая уж секретная, кстати. Странно, что вы, исследователь шолоховской истории, о ней не знаете.
Он смутился и почесал внутренний уголок глаза. Получилось это не сразу: сначала палец господина Мелисандра наткнулся на стекло очков. Я приподняла брови:
— Вы первый раз в жизни очки надели, да?
— Ну, не первый…
— Если они вам не нужны — не носите. Поверьте, вашему типажу они не идут.
— Я же историк, в конце концов. Почти все историки носят очки.
— М-да? Что-то ни одного не припомню.
— Видимо, в Шолохе это не принято. А вот в Саусборне — да.
— Но раньше вы отлично обходились без очков, а теперь вдруг решили их приобрести?
Мелисандр с досадой переплел руки на груди:
— Да что вам дались эти очки?!
— Я должна предоставить своему начальству максимально много данных о вас. Раз уж секретности не бывать, буду откровенно допрашивать, — я зубасто ухмыльнулась.
— А как, прошу прощения, ваше начальство вообще узнало обо мне? Я никого не предупреждал о командировке. Приехал — и все, — подозрительно нахмурился Мелисандр.
Его светлые, широкие брови строго собрались на переносице.
— Вы ведь зарегистрировались, пересекая границу Лесного королевства. Стражи сразу прислали информацию в столицу, и вам выделили Ловчего для контроля. Меня.
— То есть в вашей папочке написано только то, что я сам сказал? — Мелисандр кивнул на бумаги у меня в руках.
Даже на бал я взяла с собой крупную сумку на цепочке, такую, чтоб уместились подшитые ведомственные дела. Кажется, эта болезнь под названием «я всегда с собой ношу рабочие документы» неминуемо настигает всех госслужащих.
— Судя по этому вопросу, вам есть что скрывать?
Саусбериец шутливо поднял руки:
— Я просто любопытный ученый, стремящийся понять, как устроен мир. Не хочу загреметь в тюрьму из-за любознательности, так что прекращаю свой допрос.
— Вот и здорово. Кстати, какова область ваших научных интересов?
— А в папочке не сказано? — Мел вытянул шею, пытаясь заглянуть в мои документы, в которые я сама подглядывала, что называется, одним глазком.
— Так! Мы же договорились — вопросы задаю я.
— Ну да, ну да. Я занимаюсь Срединным государством.
— Ага! Значит, как речь зашла о важном, так вы не стали выбирать какую-то мелочь, так-то! Замахнулись сразу на золотой век. Сами себе противоречите с вашей грязью под ногтями!
Мелисандр расхохотался, закинув голову:
— Простите, дорогая. Я не привык вдаваться в детали, но для вас — так и быть — уточню. Я изучаю ремесленное производство Срединного государства. Если еще конкретнее: историю шести амулетов, посвященных богам-хранителям. Крохотных, отнюдь не знаменитых, никому другому не интересных амулетов, — последнюю фразу историк смаковал с особым наслаждением.
Я передернула плечами:
— Что ж, жаль! Такой видный мужчина — такой малый предмет.
Он ухмыльнулся, взъерошил и без того растрепанные волосы и пожал плечами:
— А в жизни все самое интересное — в мелочах. И вся радость — в повседневности. В том, чего мы вообще не замечаем, пока не станет слишком поздно. Улыбка близкого человека, легкий ветерок, красивая песня и яичница с беконом — из этого складывается счастливая человеческая жизнь.
— Глупости, — я категорично покачала головой. — Мелочи не дают счастья. Вон, и вы в своем списке на первое место все-таки не омлет, а близкого человека поставили.
Мелисандр не ответил. Как-то ссутулился, убрал руки в карманы и резко пнул камешек в подвернувшийся овраг.
Что-то не то я ляпнула.
Но историк уже взбодрился, выковырял себе из брусчатки новый камень (ох, Шептунов на него нету!), встряхнулся, как охотничий пес, и резким виражом сменил тему разговора:
— Тинави, а вы, вообще, любите историю?
— Да. Но не эпоху Срединного государства.
— Почему? — Мелисандр удивился. — Колоритные местные жители, солянка из богов с драконами, чудеса на ежедневной основе… А вам не нравится?
— Дело в том, как все это закончилось, — пояснила я. — Стоило богам уйти, как срединники начали стремительно деградировать. Они лишь кичились своим прошлым и требовали к себе безмерного уважения. Монотонно подтачивали чужое терпение. Это же надо — умудриться всех так взбесить, чтобы они от вас камня на камне не оставили! Невероятное, магическое государство превратилось в мертвые пустоши! По мне так лучше вообще вырвать эту страницу из истории.
Я тяжело вздохнула.
Мы остановились у лодочной станции. Внизу маслянистые воды реки перекатывались в свете уличных фонарей. Мне было неохота тащиться домой пешком, поэтому я планировала сесть на круглобокое магретто, круглосуточно курсирующее по Нейрис.
Мелисандр не стал прощаться, как я ожидала, а остался стоять рядом и продолжил дискуссию:
— Но ведь некоторые срединники выжили — те, кто был на островах шэрхен. Более того, потом они вернулись на свою исконную землю, — историк пожал плечами. — В определенном смысле слова вы воссоединились с предками, магии у вас полно, отношения с другими странами — нормальные. Счастливый конец, разве нет?
— Лично я все равно чувствую, какие мы ущербные по сравнению с тем, какими были бы, не окажись наши предки столь невыносимыми, что остальным народам стало проще уничтожить их, чем терпеть… — я с ненавистью посмотрела на подол своего длинного платья, испачкавшийся за время нашей вынужденной прогулки.
— Может, еще и по богам-хранителям пройдетесь? Ушли, гады такие, всех бросили, наслаждаются где-то, пока мы прозябаем?
— По богам не буду, я ж не кнаска.
Мелисандр подмигнул:
— Да и себе дороже — вдруг они подслушивают, да?
— Это вряд ли. В отличие от своего лучшего друга я не верю в то, что боги до сих пор живы. И, тем более, следят за нами…
— Почему?
— Потому что если живы и следят, то гады они последние, а не боги. Столько грязи в мире — а они даже и не думают вмешаться.
— А вдруг они не могут вмешаться? Изучая историю амулетов, я нередко встречал мотив о том, что боги могут лишиться силы. Вдруг это случилось, и теперь они просто наблюдают?
— Тем более печально.
— Тинави, ну вы и пессимистка, — Кес с хрустом поскреб затылок. — Никогда не пробовали порадоваться тому, что есть? Сместить, так сказать, фокус внимания?
— Вы точно историк, а не мозгоправ?
— Историк-историк. Просто сердце мое болит, когда я вижу, что у таких симпатичных девушек такой затравленный взгляд. Что с вами?
— Все со мной в порядке. Это вы меня раньше не видели. Лучше расскажите ваши планы на завтра, — я вспомнила о том, зачем вообще нахожусь рядом с этим странным чужестранцем.
Он пожал плечами и перечислил мне несколько библиотек, в которых собирался поработать.
— Я проверю, — предупредила я.
— Всегда пожалуйста, — Мелисандр шутливо поклонился. — Может, даже присоединитесь? Я с удовольствием попробую перетянуть вас на свою сторону.
— Какую сторону?
— Сторону тех, кто любит жизнь такой, какая она есть. И рад ее загадкам, даже если рождены они через боль.
Я еще раз с сомнением окинула его взглядом. Куда уместнее Мелисандр смотрелся бы в кабаке, дерущимся «розочками» от бутылок, нежели вот так вот рассуждающим.
— Смириться с болью — слабость, Мелисандр.
— Да неужели? — он улыбнулся мне, впервые без насмешки.
В горле ни с того ни с сего что-то сдавило. Не ответив, я кивнула чужеземцу и ловко запрыгнула на борт вовремя подплывшего магретто. Кинула монетку извозчику и уселась на боковую лавку.
Когда мы отчалили, я не удержалась от того, чтобы не обернуться.
Мелисандр так и стоял на набережной, расставив ноги на ширину плеч и спрятав руки в карманы брюк. Его монументальная фигура светлела, как парус, в бликующем море смазанных ночных огней.