Глава 30. Теневые блики
Наслаждайтесь жизнью сейчас, мальки. Это не репетиция.
Не стану утомлять вас унылыми подробностями моих сегодняшних дел в качестве Ловчей.
Они были весьма тоскливыми: одна регистрация мигранта, одно подтверждение психического здоровья (у чужестранца сгорел дом, я помогала добиться страховой выплаты), один украденный на рынке глиняный кувшин с молоком (Андрис Йоукли в ответ на мое паническое письмо: «А с этой ерундой что делать?!» флегматично сказала: «Ничего, просто закрывай дело. Твое время дороже кувшина, и время этого мужика — тоже. Посоветуй ему не париться по мелочам»).
На сей раз я везде ездила одна. Ни бита, ни лассо не пригодились. Взрывные бутылки тоже лежали в тишине и покое. Присутствие Мараха скрашивало мое одиночество, но филин, как и раньше, был немногословен (мягко говоря), а письма туда-сюда таскал с неохотой.
К вечеру я поняла, что скучаю по людям, и непрошенной гостьей поехала к Дахху. Во-первых, авось, помиримся после той размолвки из-за снов. Во-вторых, хочу продолжить учебу с Карлом.
Просто с ума сойти, как хочу.
***
С погодой мне не повезло. Точнее, не мне, а всей нашей несчастной столице.
Обычно Шолох свеж, зелен и полон солнечных лучей (насколько это позволяют вездесущие елки). Но сегодня небесная канцелярия сошла с ума и зачем-то устроила на улицах беспредел: ливень, грозу и холод.
Семь шолоховских рек чуть не вышли из берегов, а мостовые оказались покрыты толстым слоем жидкой грязи. Ундины, ликуя, шлепали хвостами по воде, да так оголтело, что забрызгивали даже тех немногочисленных прохожих, кто оставался сухим при помощи зонта.
Выживают в такую погоду лишь чародеи, умеющие накрываться атмосферным куполом. Увы, я не из их числа: поэтому ноги мокрые, а настроение ниже нуля…
К дому Дахху я пришлепала раздраженная, как пустынный демон. Скукожилась у входной двери, обреченно поскреблась и замерла, попытавшись стать невидимкой для дождевых капель. Мне открыли.
— Какая ты мокрая! — ужаснулся Дахху с эдакой «бабушкиной интонацией», его визитной карточкой.
— Очень мокрая, — я застучала зубами. — Можно чаю?
— Проходи, — друг заботливо помог мне снять потяжелевшую от влаги летягу и засуетился с целью обеспечить гостье максимальный комфорт.
Кстати, про «бабушкины» черты. Подозреваю, вы уже заметили, что Дахху очень любит вот это все — всплескивать руками, носить свитера и шапочки крупной вязки, сидеть в тепле и читать книжки перед сном. А еще занудничает по делу и без дела. Идеальный внук.
Все верно.
До того, как поступить на обучение к магистру Орлину, Дахху жил с бабушкой. У них был свой дом в северном уголке поместья Смеющихся, старый, скрипящий на ветру, скособоченный и вообще настолько непрезентабельный, что родственники предпочли развести вокруг него пышный яблоневый сад. Так, чтоб с улицы не видно.
На кухне у бабушки — госпожи Эльши, — сервант ломился от огромного количества чашек. Все они были разные и принадлежали некогда тем или иным родственникам. Когда родственник умирал, переезжал или просто переставал заходить в гости, чашка оставалась закрепленной за ним по некой священной традиции.
В детстве Дахху постоянно играл с бабушкой в эти чашки.
Не очень достойное занятие для молодого человека, конечно, но что поделаешь! Старая Эльша с удовольствием рассказывала внуку о всех ветвях и поколениях Дома Смеющихся, кто чем был знаменит, чем грешен. Наверное, оттуда растут корни у друговой любви к истории.
Когда после завершения обучения Дахху переехал в пещеру, он забрал фарфоровое богатство с собой. Но, чтя историю, пьет только из одной чашки — своей. Остальные пылятся за стеклом серванта и периодически вынимаются, чтобы скрасить Дахху его нередкие часы ностальгии.
Я испытываю к его чашке какое-то дружеское сочувствие. Иногда я вспоминаю, вспоминаю и никак не могу вспомнить — а случалось ли мне хоть разок видеть Дахху, но не видеть с ним чашки? Мы с Кадией даже придумали ей имя — Майор Трещинка, потому что непрекращающаяся война чашки со временем оставила на ней свои следы…
Утром Майор Трещинка браво сторожит черный медовый кофе. Днем наполняется чаем или нектаром. Вечерами в ней зачастую можно увидеть вино, а в промежутках на дне весело плещется родниковая вода.
Однажды мое любопытство пересилило воспитанность, и я втихомолку попробовала попить из Майора Трещинки. Мне было интересно, что случится? Вдруг меня пронзят гром и молния, или же я почувствую в себе невероятные силы? Или просто превращусь в Дахху?
Но ничего не произошло, кроме того, что до конца вечера я чувствовала волшебное покалывание тайны пополам со стыдом. Мне кажется, Майор Трещинка все-таки очень сильный талисман.
Наверняка в ней что-то есть. Как и во всем, что мы — по тем или иным причинам — наделяем историей…
Сейчас, проводив меня на кухню, друг, конечно же, залез в сервант — надо же меня из чего-то поить. Привычным жестом обогнул стройные ряды «семейных» чашек и достал мою, личную, — темно-фиолетовую, из тонкого фарфора, с золотыми звездами по ободку.
Дахху заварил травяной сбор и осторожно протянул мне:
— Не обожгись, — молчание.
Друг потеребил ушные мочки, а потом скрыл их под шапкой, натянув ее плотнее:
— Ты просто так заглянула?
— Да.
Очень хотелось добавить «а что, нельзя?», но я сдержалась. Дахху явно хотел примирения, как и я. Иначе бы вообще не открыл дверь. Продолжайся наш конфликт, все было бы иначе.
Между рявкающим пассажем про то, что я «прахова максималистка», на котором остановился наш диалог в тот раз, и нынешней кротостью была настоящая бездна. Друг пересек ее, как канатоходец, и теперь не хочет оборачиваться. Поэтому я тоже поддержу его и тоже сделаю вид, что все в порядке:
— Как продвигаются дела с «Доронахом»?
Дахху заметно оживился. Искренне, не наигранно. Сел напротив, отодвинул в сторону шахматную доску (он их коллекционирует, как минимум раз в день играет партию сам с собой) и деловито поставил локти на стол:
— Шикарно. Замечательно. Пре-вос-ход-но.
Я улыбнулась:
— Дашь почитать?
— Я был бы счастлив сделать это, — признался Смеющийся и бросил осторожный взгляд в сторону письменного стола, заваленного бумагами. — Но, как и всякий молодой автор, я жажду отзывов. Если я дам тебе «Доронах», то потом буду бесконечно требовать комментариев. И тоскливо заглядывать в глаза при каждом удобном случае. А еще мне очень нужна будет похвала. И когда ты соврешь — а ты соврешь — похвалив мое сырое сочинение, я все пойму. И это разобьет мне сердце. Так что я очень, очень, очень хочу дать его тебе. Но не могу, прости.
— Ух, — выдохнула я, — Вот это накал.
Помолчала. Повозила мизинцем по чайной ручке и, наконец, предположила:
— Мы… больше не в ссоре?
Дахху глянул на меня искоса. Уютно обхватил Майора Трещинку руками, предварительно натянув на ладони рукава, чтобы не обжечься, подул на темный травяной сбор. Потом медленно покачал головой:
— Нет, Тинави. Конечно же, нет.
— А сны?..
— Со снами все схвачено, — он подмигнул.
Жест, настолько легкомысленный, что никак не вяжется со Смеющимся. Ну разве что в наиболее счастливой его ипостаси.
Я с облегчением выдохнула:
— Поздравляю! А я поняла, что погорячилась на ужине. Как всегда.
— О да, это ты умеешь, — засмеялся Дахху.
Несмотря на имя своего Дома, он мало смеялся — так что это было непривычное зрелище.
Я предложила:
— Может, позовем Кадию и отпразднуем установившийся между нами мир?
— А давай.
Друг достал из кармана блокнотик с ташени. Я жестом остановила его и ссадила с плеча задремавшего было Мараха.
— Ну, птичка, покажи класс, — шепнула я филину. Тот встрепенулся, нахохлился и с глубочайшим сомнением воззрился на свеженаписанное мной письмо. Потом совсем по-человечески вздохнул и вылетел в отрытое окно с ним в клюве.
— Надо же, — оценил Дахху. — Воспитала его?
— Обратилась к специалисту. Где Карл, кстати?
— Во дворе, что-то мастерит.
— Пойду проведаю его. Если хочешь, можешь пока заняться «Доронахом». Я же вижу, что тебе не терпится, — покривила душой я.
На самом деле, не терпелось мне — увидеться с волшебным подростком. Но Дахху обрадовался и с готовностью отправился за письменный стол.
***
Дождь кончился. Моя летяга суше не стала, ну да ладно.
Карл сидел в дальней части двора в окружении птичек, оленят и крустов. Не мальчик, а сказочная принцесса — из тех, на чье утреннее пение ежедневно слетается вся окрестная фауна.
— А Дахху не видит ничего странного в том, что животные столь неравнодушны к тебе? — полюбопытствовала я, подходя.
При моем появлении крусты, недовольно шипя и поскрипывая, разбежались, оленята попрятались за поваленным бревном. Смелые птицы остались на местах.
— Дахху не видит ничего, кроме «Доронаха», — возразил Карл, поглаживая какую-то малиновую пичужку. Птаха чуть ли не урчала (птицы так умеют, надо же!), сам мальчик тоже сиял.
Я пожала плечами:
— Некоторые люди так рьяно отдаются любимому делу, что со стороны кажутся его узниками. Но главное-то — что внутри. Насколько я поняла, у Дахху всё отлично. Не знаешь, что это он вдруг перестал переживать из-за снов?
— Он не говорил мне, — Карл поднялся с бревна, и предложил мне прогуляться прочь с участка, в глубину леса.
— Я думала, может, ты прочитал его мысли? — невинно предположила я.
Мальчик отрицательно покачал головой:
— Я очень уважаю господина Дахху и не хочу лезть к нему в голову без крайней необходимости.
— Тоже верно, — вздохнула я. — Ладно. Ты наверняка догадываешься, с какой целью я к тебе пришла.
— Конечно, — серьезно кивнул Карл. — Поэтому мы и уходим подальше. Настоящая магия не терпит чужих глаз.
Он ловко перескакивал с кочки на кочку, между которыми до сих пор блестели лужи дождевой воды, не успевшей впитаться в землю.
Длинный серый плащ мальчика испачкался грязью по подолу, треугольный капюшон полностью скрывал лицо. Когда полы плаща подлетали при прыжках, был виден красный комбинезончик под ним. Карл смешно размахивал руками для того, чтобы удержать равновесие на скользких кочках, и я, бредя вслед за ним прямо по лужам (мокрее не стану), в который раз подумала: боги-хранители, меня учит магии ребенок с амнезией.
Ну что за бред.
***
Тренировка вышла короткой, но эмоциональной.
Учитель из Карла был так себе, прямо скажем. Кажется, ни я, ни он не представляли себе весь объем его пугающих возможностей, но при этом подросток не умел объяснять что-либо внятно. Мы еще раз обсудили тему «ручейка и моря», я снова успешно погрузилась в некий медитативный транс, позволяющий открыться навстречу унни и почувствовать ее благорасположение, но дальше дело не шло… То, что вчера казалось мне прорывом, по факту не было даже предбанником «нового волшебства».
— Сделай сейчас точь-в-точь как я, и у тебя получится, — заверил меня Карл, в сотый раз проделывая одну и ту же штуку: он вставал очень прямо, скрестив ступни, вытягивал руки вдоль корпуса, а потом резким, мощным движением вскидывал их вверх.
Сразу же в воздух взлетали предметы вокруг него — шишки, камешки и выложенные из карманов моей летяги прибамбасы. Карл опускал руки — вещи падали.
— Ты издеваешься, да? — процедила сквозь зубы я. — Это элементарное движение. Я скопировала его уже двести раз. Фишка в чем-то другом. Может, ты что-то мысленно говоришь или там язык в трубочку сворачиваешь, а мне не видно?
Мальчик раздраженно замотал головой:
— Нет, ничего больше нет. Просто сосредоточение на унни и этот жест. Попробуй. Это самое простое, что я могу придумать. Не отвлекайся.
Я ворчала, бурчала, ругалась и пробовала снова. Даже ветер не поднимался. Птицы и оленята, вечная свита Карла, сидели по бокам выбранной нами лесной полянки и с любопытством глядели на мои потуги.
— Не получается, — полчаса спустя резюмировала я.
В моем голосе сквозило отчаянье. Нам пора было возвращаться. Да и в Смаховом лесу уже совсем стемнело, и я думала, как бы нам собрать все разложенные для тренировки вещицы, ничего не забыв в высокой сорной траве. Может, Карл заставит их левитировать, а я, как бесталанный королевский паж, буду подцеплять прямо в воздухе?
— Ладно, — мальчик почесал нос, посмотрел вдаль, что-то для себя прикидывая, и признал. — Есть еще один способ. Попробуем его.
— О нет, — запаниковала я. — Только не говори мне, что мы сейчас вернемся к классической магии, и я должна буду сражаться с энергией силой воли! Это заведомо дохлый номер!
— Нет-нет, — успокоил меня Карл. — Ваша «классическая магия» ущербна и жестока. Я не буду учить тебя ей. Принуждение никогда не приводит ни к чему хорошему — это одна из тех вещей, которые я помню очень хорошо, — вздохнул он. — К тому же, думаю, твоя проблема именно в этом. Ты все равно подспудно пытаешься бороться.
На секундочку лицо мальчика будто бы поплыло, размываясь, как акварель на мокрой бумаге. Я охнула. Карл дернулся, и все вернулось на свои места.
— Я исчезаю, да? — он с беспокойством схватился за нос.
— Надеюсь, что нет, — протянула я испуганно. — Если ты пропадешь, так ничему меня и не научив, мне придется искать тебя неведомо где, чтобы отомстить за свои разбитые надежды. Неловко получится! — бессмысленные угрозы всегда помогали мне справиться со страхом.
Карл улыбнулся и подошел поближе:
— Итак, другой способ, — предупредил он, дотянулся руками до моих висков и сильно сжал. Я улыбнулась.
Но улыбка эта быстро съехала с моих губ.
Меня поглотила тьма.
Я не упала в обморок. Я просто перестала видеть, продолжая чувствовать все остальное, включая холодные детские ладони. Я несколько раз моргнула, но ничего не изменилось. Коснулась пальцами глаз — они были на месте, но от этого не легче.
— Что ты делаешь? — запаниковала я, пытаясь освободиться. — Я ничего не вижу!
Руки мальчика исчезли. Карл тихо проронил:
— И не увидишь, пока не поднимешь эти предметы в воздух.
Я захлебнулась от негодования:
— Что-о-о!? Ты решил поставить мне ультиматум? Это что, и есть твой способ?! А еще говорил, что принуждение — это плохо! Карл! КАРЛ! КАРЛ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С МОИМИ ГЛАЗАМИ?!
Ответа не последовало: звуки тоже пропали.
Пуховая тишина поглотила мир.
Ни шороха, ни скрипа, ни шелеста листьев на ветру. Я судорожно втянула носом воздух, чтобы убедиться — обоняния теперь тоже нет. Наверное, со вкусом дела обстояли так же. И, да, когда я села на землю и начала шарить пальцами вокруг себя, я смутно понимала, что натыкаюсь на некие предметы, но будь я проклята, если могла бы сказать, какие они — гладкие или шероховатые, холодные или горячие, твердые или мягкие.
Все это произошло очень быстро и вдарило по нервам очень сильно.
Потеря чувств, впрочем, совсем не была похожа на небытие. Мой внутренний голос продолжал жить, и очень активно, активней, чем обычно. Голос это ощутимо дрожал и повторял преимущественно одну и ту же фразу: «Что мне делать, что мне делать, что мне делать». Несмотря на то, что Карл дал мне ответ на этот немудреный вопрос в самом начале испытания — поднять в воздух предметы, что ж еще! — я отчаянно паниковала.
Наконец, перепуганная до смерти, с сильно бьющимся сердцем, я решила попробовать выполнить условия задачи.
Если вы сейчас не можете понять, с какого праха я вообще боялась, попробуйте поставить себя на мое место: какой-то неведомый пацан с темным прошлым отключает все то, что связывает тебя с реальным миром, и ты не можешь быть уверен в том, что он это дело вернет.
И вообще начинают возникать сомнения в его доброй воле. Может, он садист-психопат и сейчас сидит улыбается неподалеку, а ты — калека (реальная калека, а не как я раньше думала) на всю оставшуюся жизнь? Ох.
Я попробовала встать. Это оказалась сложно, так как мне не на что было ориентироваться в процессе. Но, вроде, в итоге удалось. Расслабиться в таких условиях не представлялось возможным, мысли бешено скакали.
Я в который раз почувствовала, что мне ужасно, чуть ли не до остановки сердца, страшно.
И вдруг в сердцевине этого страха появился некий стержень. Сначала — едва заметно… Потом — набухая, разрастаясь вширь и вглубь.
Это было принятие.
Принятие текущего положения дел, принятие самого страха, принятие того, что однажды меня не станет по-настоящему, а не «частично» из-за колдовства.
Да, однажды я умру целиком, умрет сознание, которое и является мной в строгом смысле этого слова, — идея, которая умеет довести меня до истерики и в хорошие дни, без какого-то либо вмешательства со стороны.12727c
Но, как ни странно, сейчас мысль о неминуемой кончине не вызвала у меня привычной животной паники. Мне не хотелось загонять себе под ногти иглы и бежать по лесу прочь, пока не задохнусь, чтобы отвлечься. Я неожиданно почувствовала, что мое сознание никогда не исчезнет без следа — оно просто начнет существовать немного иначе и называться по-другому.
И это скорее грустно, чем страшно, — как прощание со старым другом при его переезде в другую страну.
Я заплакала. Тихо, спокойно, признавая, что я — частица мироздания, и мне в нем уготовано куда больше ролей, чем быть только Тинави из Дома Страждущих. Я люблю эту роль всем сердцем, но это всего лишь роль. Однажды пьеса кончится. Занавес может опуститься в любой момент.
Есть только настоящее — и никаких гарантий впереди.
После того, как все мое сердце наполнилось до краев этим осознанием, после того, как принятие вместе с кровью попало в каждую частичку моего тела, я поняла, что задание Карла и гроша ломаного не стоит.
Все, что меня окружает, — это тоже я.
Вездесущие частицы унни — это я. Вернее, это мои братья и сестры, мои полные близнецы, которым сегодня достались другие спектакли. На самом деле, той меня, который я привыкла быть, не существует. Это иллюзия, даруемая крохотной, недолговечной искрой в глубине грудной клетки. Искрой, которая может потухнуть за долю секунды, и тогда моя унни, мое истинное наполнение, обретет свободу и ринется вовне.
Неожиданно темнота вокруг озарилась мягкими переливами — так бывает, когда ты долго жмуришься на солнце, а потом закрываешь глаза.
Эти странные пятна, одновременно черные и цветные, скакали вокруг, как блики на лунной дорожке. Унни, садистка, радовалась моему прозрению. Ручеек в душе окреп, превращаясь в горную реку с порогами, уступами, резкими поворотами.
Я позволила теневым бликам поглотить себя и резким движением вскинула вверх руки и подбородок.
Тотчас раздался тихий, шелестящий голос Карла:
— Ты молодец.
Я открыла глаза. Вокруг меня беззвучно парили над землей, крутясь вокруг своей оси, камешки и щепки, сорванные цветы и снятые с запястий браслеты, яблоки и блокнот, перо и зеркальце, случайные находки из карманов летяги — все, что мы разложили на поляне для экспериментов. Я безразлично опустила руки, позволив им упасть. Предметы, словно обессилив, рухнули на траву.
— У тебя получилось, — подросток подошел и осторожно, одним пальцем, коснулся моего плеча. Живая, нет?
Я посмотрела на него в упор. Глаза были сухими после высохших слез.
— Это не стоило того, — прохрипела я и, шатаясь, пошла прочь.
— Тинави!
Я не стала отвечать.
Выйдя к пещере Дахху, я поняла, что Кадия уже приехала — к стволу криптомерии была привязана Суслик.
Лошадь приветственно заржала, увидев меня, но я молча проковыляла мимо. В ушах пульсировала кровь. Когда я моргала — видела эти праховы блики, скачущие на внутренней стороне век. Они приветствовали меня, звали меня на свой праздник всеобщего единения, но мне было тошно от их танца, хотелось стереть.
Теневые блики напоминали о смерти. Я не хотела быть безликой частичкой мироздания. Я хотела быть собой и только собой, быть Тинави из Дома Страждущих, сегодня, завтра, всегда, до скончания веков.
С магией или без нее. Я хотела быть собой.
Плевать на волшебство. Главное — сохранить свое я. Такое недолгое… Такое вечное.
Выйдя за калитку, я оказалась на набережной Вострой. Дошла до кованой решетки, не глядя, перемахнула ее и прыгнула, как была, в смоляного цвета реку.
Потревоженные воды с плеском сомкнулась над моей головой.