Глава 31. Возвращение домой
Исключить из жизни дружбу — все равно что лишить мир солнечного света.
— Не, я, конечно, знала, что ты у нас легка на подъем и любишь новый опыт, но топиться?! Это выходит за любые рамки! — Кадия возмущенно хлестала меня по щекам.
Лицо подруги горело, глаза лихорадочно блестели. Она была по-настоящему испугана, но бодрилась, поэтому тараторила преувеличенно весело.
— Я не топилась.
Мне надоело лежать пластом на набережной: я привстала на локтях и закашлялась. Выплюнула кусочек водорослей себе на грудь и поморщилась от сильного запаха речной гнили.
— А как, блин, это называется?! Полуночное купание? Экскурсия в подводный мир ундин? — Кадия ударила меня меж лопаток (еще водоросли полетели…) и обвиняюще ткнула пальцем в сторону Вострой, чьи черные воды плескались у нас под ногами. — Эти рыбины с огро-о-о-омным удовольствием потащили тебя ко дну! И, чтоб ты знала, у них было очень непросто отобрать добычу!
После этих слов я заметила, что Кадия не только вымокла, но и страшно исцарапана. Руки до локтя, скулы, шея — везде кровоточили длинные красные полосы, оставленные острые ногтями ундин.
— Прости… — со стыдом застонала я.
— Нет, правда, какого праха?! — снова взорвалась подруга.
— Я должна была переключиться. Это невозможно объяснить.
Мчащаяся покрутила пальцем у виска, встала и рывком дернула меня наверх, за собой.
— Скажи спасибо Карлу, — прошипела она. — Если б он не заметил со двора твоих приколов, объяснять было бы некому.
Я вздрогнула. О Карле мне думать хотелось в последнюю очередь. Ох. Только не моргать. Не моргать, не моргать. Стоит на долю секунды закрыть глаза — и опять эти блики.
— Ты похожа на восставшую из мертвых, — бушевала Кадия, таща меня в пещеру за руку, как маленькую.
Она не представляла, насколько попала в цель этим высказыванием.
— Что мне теперь, тебя из-под присмотра не выпускать? Это, типа, регрессия? Опять болеем головой? Снова будешь депрессовать из-за потери магии? Лежать дома, глядя в потолок, вспоминать инцидент в лаборатории, не есть, не пить и мочить подушки слезами?
— Это не из-за инцидента, — просипела я, пытаясь поспеть за ней.
Какая ирония! Кажется, теперь причиной моего нервного срыва стало возвращение магии.
Мы пришли в пещеру.
Дахху не встретил нас у порога, как можно было ожидать, а продолжал что-то интенсивно строчить за рабочим столом. Услышав, что мы вошли, он подскочил на метр и стыдливо засеменил к нам. На кухне все это время пронзительно верещал чайник. У бельевого комода были хаотично выдвинуты несколько ящиков.
— Разложи для нее спальник, — приказала Кадия, кивнув в мою сторону. — И я же просила приготовить одеяла! И чай! Какого грёка ты тут делал, пока я ее вылавливала?! — возмутилась она, глядя в ошарашенные глаза Дахху.
— Я отвлекся, — прошептал он и бросился к растерзанному комоду, распахивать остальные ящики в поисках одеял. На середине пути передумал и галопом поскакал на кухню, спасать чайник от сердечного приступа.
— Вы меня с ума сведете, — бурчала Кад, с трудом стаскивая с ног промокшие сапоги. — Одна самоубивается, другой окончательно сбрендил со своей книжкой. Уйду от вас к Анте Давьеру, небось сразу же оба откинетесь.
***
Десять минут спустя я лежала в спальнике, укутанная несколькими слоями пледов, с горячей чашкой в руках. Попытка объяснить Кадии, что на дворе почти лето, а потому нет смысла превращать меня в кокон, не принесла успеха. Подруга верила в целительность тепла. Чай тоже был бессмысленным — пить лежа его не получилось, а сесть друзья мне запрещали.
Кад устроилась по правую сторону от меня, на полу, опершись спиной на шероховатую каменную стену. Она выпрямила и скрестила в щиколотках свои безумно длинные ноги, которые рубашка, взятая у Дахху, прикрывала лишь до середины бедра. Мокрые волосы подруги пушились сильнее обычного. Свою кружку — ярко-желтую в белую крапинку, — подруга сжимала воинственно, будто меч.
Что характерно, себе Кадия ни одного одеяла не взяла, хотя, как и я, провела незабываемое время в ночной реке Вострой.
Дахху примостился слева. Он тоже спиной прижался к стене, но, в отличие от Кадии, сильно сутулился и носом тянулся к полу. Точнее, к блокноту, лежащему на согнутых коленях, в котором друг что-то писал. Темные кудри, торчащие из-под шапки на добрый пяток сантиметров, скрывали выражение его лица.
— Надеюсь, ты там описываешь мои подвиги по спасению этой дуры, — процедила сквозь зубы Кадия. — Иначе нет тебе прощения, — она все еще злилась.
Дахху быстро захлопнул блокнот и уставился на меня. В правый глаз он вставил монокль, из-за чего больше, чем обычно, походил на сумасшедшего ученого.
— Ты хорошо себя чувствуешь? — Дахху заботливо положил руку мне на лоб, игнорируя пристальный взгляд Мчащейся.
— Да. А ты? — переспросила я. Потом перевела взгляд на Кадию. — А ты?
Они не успели даже рта открыть, как меня прорвало:
— Ребята, вам не кажется, что что-то в нас непоправимо изменилось? Раньше мы могли сидеть втроем где угодно, ночью или днем, с новостями или без, в любом настроении и с любым уровнем усталости… Что бы там ни было, мы болтали без умолку, захлебывались болтовней. А если думали, что другой не прав, то жарко спорили, пока не находили истину или же не решали, что проблема яйца выеденного не стоит. Нам не надо было спрашивать, «как дела». Когда мы были вместе, дела априори оказывались замечательно. А что теперь? Последние дни нагрузили каждого из нас очень важными вещами. Каждого — своими. И где она, былая сплоченность? Мы молчим об этом, или упоминаем вскользь, или отшучиваемся, отмалчиваемся, огрызаемся, по двое перешептываемся о третьем… Мы воротим носы друг от друга, увязнув в своих новых мирах. Догадайтесь сами, что там у меня происходит, а лучше не догадывайтесь. Говорить неохота, и зачем все это перетирать. Мало ли что скажут, лучше сам разберусь. Давайте устроим светский треп, не требующий умственного напряжения, а я пока подумаю о своем.
Я перевела дыхание, перехватила чашку с чаем и продолжила под их удивленными взглядами:
— Дахху, до тебя дотронулся бокки, и ты превратился в одержимого энциклопедиста, ушел из Лазарета, поселил к себе незнакомца, видишь какие-то бешеные сны — или уже не видишь — я так и не поняла… Комментариев от тебя — ноль. Только если вытягивать раскаленными щипцами. Кадия. Давно не секрет, что твоя работа в Военном Ведомстве — не сахар. Можешь перестать изображать, что все пучком. А ведь еще существует твоя, судя по всему, серьезная история с Анте Давьером, о которой я могу только догадываться по случайным фразам и его просьбе посоветовать цветы! Где же наши девичьи обсуждения, а?
Под моим яростным взглядом Кад вспыхнула и отвернулась. Выпавший у Дахху монокль укатился куда-то в угол.
Я прикусила губу:
— Да я и сама хороша! Случилась уйма вещей, но я никак не могу не то что обсудить их с вами, но и просто обдумать, прочувствовать самой. Мне как будто все время чуть-чуть неохота, чуть-чуть лениво. Душа пропылилась, и, о ужас, начинает считать это тупое восприятие нормальным положением дел! Я со скукой всасываю в себя информацию, но потом ничего, ничего с этим не делаю. Черная дыра какая-то. А ведь человек, в первую очередь, — творец. Узнав что-то, почувствовав что-то, мы обязаны вынести из этого урок и вернуть это миру в новом, обогащенном виде, — словом или делом. Глупо, но для меня подобным актом творения всегда были наши посиделки. Наши мысли, встречаясь в беседе, создавали нечто новое, и жизнь становилась куда богаче. Мы дарили друг другу идеи, и от этого наши души росли. Мы были настоящими демиургами. Мне этого не хватает, — скомкано закончила я и густо покраснела.
Где-то ближе к финалу монолога у меня появилось ощущение, что все это было одной большой ошибкой.
Позорище! Долгое молчание стоит нарушать, только если тебе действительно есть, что сказать. И если ты знаешь, как это сказать. Я же запуталась, замешкалась и теперь не была уверена, что моя речь найдет отклик в чужих сердцах.
Кадия сидела, прикрыв глаза и сцепив руки на затылке. Дахху, забив на монокль, смотрел на меня искоса, наклонив голову и странно вытянув шею, почти не мигая.
— Ты права, — тихо проронила Кад. — Мы действительно разобщены. Причем я не знаю, почему — вроде бы нам и делить-то нечего. Видимо, прахова взрослая жизнь — сама по себе яд. В общем, мне тоже плохо. Хочу, как прежде.
Дахху задумчиво почесал ладонь правой руки и заговорил, не поднимая глаз:
— Однажды, еще на первом курсе, магистр Орлин сказал, что всем людям для сохранения душевного здоровья обязательно надо хотя бы изредка возвращаться домой. Я тогда спросил, что же в таком случае делать сиротам и мигрантам? Он пояснил, что наш «дом» — не обязательно то место, где мы родились. Это вообще не место. Это состояние, в котором мы полностью раскрываемся, становимся теми, кем хотим и кем предназначены быть. «Дома» мы находимся в полной гармонии со вселенной…
Дахху вздохнул и продолжил:
— Раньше я думал, что мой «дом» — это «Доронах», и корил себя, что не пишу задуманную энциклопедию. Сейчас я понял, что моим «домом» всегда были вы. Именно с вами я становлюсь лучше, я иду вперед, я чувствую силу. Возможно, однажды я найду себе новый «дом». Но пока что я хочу возвращаться к вам.
Я медленно, с облегчением закрыла глаза. Теневые блики больше не скакали на изнанке век. Я была спокойна и счастлива.
В пещере царила тишина, и только на кухне звонко капала вода из умывальника. Мы втроем замерли на своих местах, не шевелясь, боясь спугнуть волшебный момент единения. Я осторожно нашарила руки друзей и вцепилась в их ладони, как маленький ребенок цепляется за родителей.
Наконец, Кадия судорожно вздохнула и сказала, будто нырнула со скалы в зимнее море:
— Кажется, я люблю Анте Давьера и хочу обсудить это.
***
Время до утра промчалось незаметно. Мы говорили беспрерывно, как в старые добрые.
Иногда я проваливалась в дрему, но потом просыпалась и продолжала вещать — то волнительно, в полный голос, то шепотом, едва ворочая языком. С ребятами творилось то же самое.
Это была прекрасная ночь, хотя мы не нашли многие разгадки и так и не нарушили всех своих тайн. Но мы говорили: сказками, намеками, эмоциями и страхами, словами и жестами, интонацией и взглядами. Я не рассказала ни о магии Карла, ни о Святилище — двух секретах, которые делила с другими. Но я говорила о чувствах, которые вызывают у меня эти секреты, и к утру мне стало гораздо легче.
Потом Дахху и Кадия уснули — все там же, возле моего спальника, утянув себе по одеялу. Как всегда: Кад в позе звезды и Смеющийся в позе эмбриона.
Входная дверь с легким скрипом приоткрылась.
Мальчик Карл зашел в пещеру и неслышно приблизился, глядя на меня с опаской, как на дикое животное.
Увидев, что я спокойна, он протянул мне холщовый мешочек:
— Я собрал твои вещи на поляне. Они тут. Прости меня.
— Спасибо. И ничего страшного. Вернее, страшно, конечно, ужас, как страшно… Но теперь все хорошо, — я улыбнулась уголком рта. — Может, даже выдержу еще одно занятие. Или парочку.
Карл тихо, чтобы не потревожить сон друзей, присел рядом:
— Тинави, я вспомнил, как попал сюда. Верни мой фонарь, пожалуйста.
— Твой фонарь? — удивилась я шепотом. — У меня нет твоего фонаря.
— Есть. Тот металлический цилиндр, который я уронил в ночь с бокки, — так же тихо возразил Карл.
— Возьми в левом верхнем внутреннем кармане летяги[2].
Скоро Карл вернулся со своей находкой. Я с любопытством наблюдала, как он нажал на мягкую кнопку артефакта. Как и прежде, ничего не случилось.
Тогда Карл цокнул языком, развинтил цилиндр, будто алхимическую колбу, и вынул из него две маленьких железных штучки, черно-оранжевые, с диковинными надписями. После чего… засунул их в подмышки.
Я изумленно раскрыла рот, но не стала комментировать. Скоро мальчик перестал изображать из себя курицу-наседку и снова положил штучки в фонарь.
На сей раз нажатие кнопки привело к неожиданному эффекту: белое матовое стекло, перекрывающее боковую часть цилиндра, засветилось. На стену пещеры упал широкий луч света.
— И впрямь фонарь, — обалдела я.
— Черт, а фича батареек в подмышках работает! — возликовал Карл, чуть ли не в ладоши хлопая.
Я не стала уточнять, что он имел ввиду под этими загадочными словами. Мое внимание поглотила освещенная стена. На ней начало проступать изображение двери.
Картинка слегка рябила, будто озерная вода на ветру, но с каждой секундой становилось все четче и четче.
Стали видны плотно подогнанные друг к другу доски, составляющие дверь, и узкие щели между ними. Буроватый мох карабкался по двери снизу-вверх, разжижаясь на уровне груди. У двери была ручка, закручивающаяся мягкой бронзовой лентой, и подвесной замок в виде львиной головы.
А самое главное — дверь была приоткрыта.
В щель толчками пробивался белесый туман — будто поршнем накачивали. Слабое птичье пение, тихий шорох листвы, лисье повизгивание доносились из-за двери. Я невольно потянулась туда, завороженная. Колени у меня стали мягкими, пол начал неумолимо уезжать вбок. Кадия и Дахху в одеялах обеспокоенно засопели, но не проснулись.
Краем глаза я уловила, как безмятежная улыбка съехала с лица Карла. Мальчик вскочил, босыми ногами прошлепал к кругу света и рывком захлопнул дверь.
Горизонталь пола мигом вернулась на предназначенное ей место. Карл выключил фонарик.
— Так-то лучше… — выдохнул мальчик с облегчением и утер пот со лба.
Потом Карл плотно поджал губы, с опаской посмотрел на артефакт и хотел было протянуть его мне, как вдруг наткнулся на мой восхищенный, любопытный, взбудораженный взгляд.
Карл тотчас передумал давать мне фонарь. Даже за спину спрятал — на всякий случай.
Я восторженно шепнула:
— Карл! Там, за дверью, там что, — твой мир?
— Не совсем, но… Пришел я оттуда, да, — уклончиво ответил мальчишка.
— Так побежали тогда! — когда я предложила это, сердце моё сладостно ухнуло куда-то в сторону пяток.
Мальчик попятился и замотал головой:
— Нет, Тинави! Меня же там Зверь поджидает!
— Думаю, ты ошибаешься, — я разулыбалась. — От двери совсем не пахнет проблемами. И… Если честно, мне кажется, я знаю, что это за мир, — призналась я. — Я была там. Он называется Святилище, и, Карл, поверь — там нет никакого Зверя. Там безопасно.
— Это для тебя «Святилище», и для тебя — безопасно, — мальчик пристально посмотрел на меня исподлобья. — И то не факт. Может, тебе просто повезло, — буркнул он.
Потом вдоль стеночки опустился на пол, прижал колени к груди и уткнулся в них подбородком. Я постаралась слегка умерить свой восторг от близости к тайне.
— Ты совсем не хочешь открывать эту дверь, да? — спросила я.
Он помотал головой.
— Хочешь, я одна туда схожу?
— Зачем? — горько спросил Карл. — Ты же говоришь — ты там уже была…
— Попробую найти твоего отца, например.
— Нет! — мальчик встрепенулся. — Не надо!
Я наклонила голову вбок:
— Это еще почему? Ты же сам хотел с ним повидаться?
— Просто… — Карл весь как-то сжался. — Я не знаю, как он среагирует на то, что я выпустил Зверя… Это же я виноват…
— Я думаю, твой папа простит тебя. Папы обычно добрые, — произнесла я максимально мягко, стараясь изобразить из себя в Дахху в его самые нежные дни.
Мальчик стрельнул в меня горьким взглядом:
— Только не мой, — выдохнул Карл, закрыв лицо руками, — Я боюсь, что он разгневается. Ведь он никогда не позволял нам общаться с ним… Никогда не являлся, как бы я его не умолял. Мне кажется, он не знает, что нам тоже нужна любовь. Или знает, но презирает желание любви, считает слабостью. Ему нельзя перечить. Он страшен в гневе. Я помню о нем лишь одно: однажды он ужасно наказал моего брата. Чуть не убил его. Хотя тот даже не был виноват.
Я моргнула.
— Эм. Интересные методы воспитания.
— Да… Но я всё равно захотел найти отца: я очень долгое время был один, я запутался и не понимал, зачем живу. Мой страх отступил перед надеждой на смысл. И я пошел искать. И пришел к Зверю, выпустив его… Я должен исправить свою вину. Но я не готов. Мне так стыдно, Тинави, небо всемогущее, знала бы ты — как мне стыдно… — к концу фразы голос Карла стал едва слышим.
Я осторожно подошла и присела рядом с подростком.
— Эй. Не грусти, Карл. Я с тобой. Мы все совершаем ошибки. Ничего страшного. Всё поправимо.
— Пожалуйста, не ходи за эту дверь. Я тебя очень прошу.
Сине-бирюзовые глаза мальчика были до неловкости мокрыми. Я поспешила обнять его.
— Я уверена, однажды ты наберешься сил и смелости. И тогда я провожу тебя в мир Святилища. И помогу тебе со Зверем. И папе твоему всё выскажу, если хочешь — я ненавижу, когда детей пугают, а он тебя смотри как запугал. Мы с ним так поговорим, что он будет потом как шелковый ходить, конфетками тебя задаривать по делу и без дела. Или Мараха на него в ответ натравлю, хочешь? Будет летать за твоим папой кругами и ухать безостановочно — та еще пытка! А, Карл? Подойдет такой план? — я молола чушь, надеясь немножко приободрить своего совсем скисшего юного друга.
Он слабо улыбнулся.
— Тинави, мне всегда было так чертовски одиноко, знаешь. Всегда. Помню, в семье меня за это ругали — «слабак». Я очень, рад нашел вас — тебя и мастера Дахху. Вы прекрасны. Я вас всей душой люблю.
Я страшно смутилась, покраснела, уставившись на собственные ноги:
— Спасибо, Карл. Я тебя тоже люблю.
— Правда? — спросил он, чуть ли не задыхаясь. Сколько восторга!
Я сглотнула:
— Ну… Да.
— Тогда ты разрешишь мне просто остаться в Шолохе? — пробормотал он. — Навсегда?
Я прикусила губу. М-да… И это я еще Полынь манипулятором называла!
Мальчик подкупающе улыбнулся:
— В конце концов, кто, если не я, сможет научить тебя новой, прекрасной, экологичной магии?
Я потрепала его по вихрастому затылку:
— Посмотрим. Только пусть фонарик у меня будет.
— Зачем это? — Карл напрягся.
— А мне он нравится, красивый, — я широко улыбнулась, в стиле Мелисандра Кеса.
Карл подозрительно сощурился… Потом лицо его просветлело. Он развинтил цилиндр, вытащил оттуда диковинные «батарейки» и радостно протянул мне пустой фонарь обратно:
— Дарю, — сказал этот хитрый поганец.
Я разочарованно покачала головой.
Потом пожелала Карлу доброй ночи, или, вернее, доброго утра, и вернулась на кровать, чтобы успеть хоть немного поспать перед работой.
Последнее, что я видела, засыпая, была довольная рожа посапывающей рядом Кадии.