Глава 32. На живца
Если человек убьет муху — это убийство?
А если бог убьет человека?
А если Отец — бога?
Прошло около недели.
Очень насыщенной недели, из тех, что идут за год.
Раньше я думала, что только путешествия обладают свойством растягивать время и удлинять жизнь. Вы знаете это чувство: приезжаешь в незнакомое место и уже вечером не веришь, что утром ты был дома, в своей постели. А назавтра повседневность и вовсе кажется мифом из древних сказаний. И в голове жуткий диссонанс, когда по возвращении обнимаешь друга: «Хей, ну что нового, рассказывай скорее!», а он лишь жмет плечами: «Да я только раз из дома вышел».
Но, как оказалось, жесткий рабочий график, приправленный загадками, действует не хуже.
Как-то утром я заглянула в зеркало и не узнала себя. Нет, формально все осталось по-прежнему — та же встрепанная прическа, та же бирюзовая летяга, тот же холодный взгляд синих глаз, за который, помню, меня всегда так ругали ухажеры. Но уголки губ невольно стремились вверх, и, кажется, я стала еще прямее. А нос определенно задрался, если вы понимаете, о чем я.
Особым предметом моей гордости было то, что я успешно раскрыла кучу дел для Полыни. Большинство на пару с Андрис Йоукли — пухлощекая Ищейка стала для меня незаменимой помощницей, особенно когда нужно было кого-то разыскать или уболтать. Она, казалось, знала всех в Шолохе. Не успевала я сказать: «Эх, нам бы специалиста по асеринскому праву», как она уже заводила меня в кабинет достопочтенного юриста с головой, набитой знаниями по самое темечко.
Я вздыхала: «Вот бы поговорить с кем-то еще из кучук-маходжи…» — и она притаскивала, откуда не возьмись, дряхлого старика, чуть ли не последнего представителя этой исчезающей народности.
В придачу к тому, с Андрис было очень приятно общаться. Говорливая, улыбчивая оптимистка, она, по сути, обладала только одним недостатком: регулярно курила трубку. Пыхтела, как степной носорог по весне, и, как ей казалось, таинственно исчезала в клубах вонючего дыма. Андрис думала, что это ужас как привлекательно, на одном уровне с железными очками. Окружающие же кашляли, тихонько качали головами и с грустью смотрели на ее пока еще розовую кожу.
— Слушай, Йоукли, — спросила я, когда мы с ней тащили в камеру предварительного заключения тролля-карманника. Это было непросто, ибо размеры тролля в четыре раза превосходили наш с Андрис суммарный объем. — А почему ты не стала Ловчей?
— А зачем? — философски пожала плечами девушка и профилактически ткнула тролля шипастой дубинкой в бок. Собиравшийся было предпринять очередную попытку к бегству, он покорно умолк.
Я озадаченно протянула:
— Ну… Более престижная должность. Возможности карьерного роста. Интересные дела.
— Страждущая, ну ты что! Престиж меня не парит, вашими делами — минуточку! — все равно занимаюсь я, а что касается карьеры… Я ж девочка. Зачем мне карьера? А платят Ищейкам куда больше чем вам, выпендрежникам, — подмигнула она.
Что ж, тоже верно.
Еще в парочке дел мне помог Патрициус. Мы так сдружились с белозубым кентавром, что я даже побывала у него в гостях. Перевозчик фактически стал моим личным водителем. Иноземное Ведомство честно покрывало расходы Ловчих на дорогу, поэтому ситуация получилась выгодной для обеих сторон: Патрициусу «капало» достаточно денег, а я всегда и всюду прибывала быстро. Даже быстрее, чем если бы имела собственную лошадь. Ее пока отправишь в стойло, пока покормишь, погладишь на прощанье… С кентавра же в экстренных случаях можно спрыгивать на скаку.
Мелисандр Кес тоже приблизился к работе Ловчих. После того, как я уснула на скамье, он называл меня не иначе как «госпожа Сонная». И при этом резко перестал требовать прогулок, встреч и прочих сомнительных мероприятий. Так резко, что меня это задело. Как водится, сработала реверсивная психология: теперь уже я добивалась внимания от своего «подозреваемого».
Не выдержав пренебрежения, один раз я просто взяла его с собой под каким-то случайным предлогом. Мелисандр верно всё понял, громко поржал на тему моей уязвленной гордости, но с удовольствием принял приглашение. Мои рабочие дела привели историка в восторг. Особенно господина Кеса впечатлил один-единственный за всю неделю труп, выпавший как раз на день нашего с ним «сотрудничества». Мелисандр, увидев тело, не стал отворачиваться и зеленеть, как я предполагала (и как среагировала сама), а деловито подошел и попросил разрешения изучить жертву.
«Конечно же тебе нельзя его трогать!» — я обалдела от такой просьбы.
Мел скривился и отошел, но издали с ба-а-а-а-альшим любопытством следил за работой вызванных мною коронеров. Я уточнила, всех ли асеринских историков так тянет на мертвечину. Мел усмехнулся:
— Только таких, как я.
— Я думала, ты по амулетикам! — фыркнула я.
— Не понять вам, обывателям, широты моих познаний, — Мелисандр выпятил грудь колесом, после чего был отправлен в канаву.
Мое лассо очуметь как хорошо в подсечках!
Кто у нас там дальше… Дахху.
Дахху успешно исчеркал несколько пачек бумаги. Я знаю точно — ведь все эти дни я ночевала у него. Моя гостевая келья быстро обрастала уютом. Марах облюбовал себе в качестве жердочки книжную полку и ночами, не мигая, смотрел на рыбок в надувном магическом матрасе. Страсть в его желтых глазах доводила рыбок до исступления. К счастью, охота так и не перешла в активную фазу.
Дахху был настолько увлечен работой, что, кажется, вообще не заметил двух новых жильцов. Я внимательно следила за ним:
— Ну как твои сны? Продолжаются?
— Потухли, — вздыхал друг в ответ — Я редактирую то, что успел записать. Конца истории у меня нет…
Но почему-то вздыхал он без прежней грусти. Скорее, с мечтательной надеждой. Я удивилась перемене его настроений. Но приставать не стала — ремиссия? Что ж! Будь благословенна ремиссия.
Как вы догадываетесь, мой импровизированный переезд произошел из-за Карла.
По утрам, до работы, мы с мальчиком гуляли по Шолоху, и я показывала ему город, рассказывала всякие веселые глупости, бесконечно кормила сладкой ватой и засахаренным миндалем.
«Я счастлив!» — иногда восклицал Карл с таким придыханием, будто кого-то о чем-то умолял. Мне жутко льстило это его «я счастлив» — и я с удвоенной энергией пыталась наполнить жизнь чудо-мальчишки повседневными радостями.
А по вечерам мы с Карлом продолжали тренироваться, уходя в чащу Смахового леса. Еще дважды уроки заканчивались моими слезами и бесконечным ощущением тщетности, несправедливости бытия, что не на шутку озадачивало Карла.
Потом вдруг произошел прорыв — когда я поняла, что унни точно также можно приманить сильными эмоциями. Очень сильными эмоциями.
Так, один раз я показала неожиданно хороший результат на волне внезапно вспыхнувшей ненависти к себе («Да что ж я за убожество такое, что у меня ничего не получается!»). Я разозлилась не на шутку — и тотчас смогла расколоть целое дерево не пойми откуда взявшейся молнией.
— Нет! Перестань так делать! — Карл раскричался и чуть ли не по носу меня шлепнул, как нашкодившую собаку.
— Да почему? Работает же! И не страшно, — возмутилась я.
— Как минимум потому, что так ты теряешь контроль над собой и над ситуацией, — объяснил мальчик, — Поначалу может быть приятно, когда тебе так сносит голову, но в перспективе это ведет к деградации. А еще к тому, что унни вообще откажется иметь с тобой дело. Для энергии это как завести друга-тусовщика. По молодости прикольно зависать в ночном клубе, но потом понимаешь, что у тебя другие приоритеты. И, если сам тусовщик не меняет поведение, ты прекращаешь с ним общаться. Понимаешь?
— Не понимаю. Какие еще ночные клубы? О какой такой молодости рассуждаешь ты, дитя? — я развела руками.
Карл тяжело, совсем по-взрослому вздохнул:
— В общем, Тинави. Лови вселенский секрет. При желании, основу для магии можно найти в чем угодно. Бери любую точку опоры — и колдуй. Хоть силу воли, хоть месть, хоть любовь. Но помни: у каждого выбора есть последствия. И раз уж тебя учу я, давай сразу делать все правильно, хорошо? А то, если ты будешь привлекать унни тем, что тебе сносит крышу — долго магом не останешься. Либо учись принятию, либо не учись у меня.
Диктатор прахов…
Принятие мне не давалось. Поэтому процесс обучения слегка застопорился. Но мне и так хватало. Впервые в жизни меня почти не волновала магия. Мне и без того было хорошо. До пепла хорошо.
За одним маленьким исключением, которым стали наши отношения с принцем Лиссаем.
Я заглядывала к нему дважды. Мы милейше беседовали о том и о сем, но… Что-то было не так. Сначала я решила, что принц продолжает ревновать меня к Святилищу, как во время нашей последней встречи.
На деле всё оказалось хуже.
— Святилище перестало приходить к-ко мне, — вдруг, в середине совсем другого разговора, признался принц. А потом блеснул на меня своими зеленющими глазами так яростно, будто ждал немедленного признания в краже. Меня поразила его интуиция.
— Еще вернется, Лиссай. Святилище к вам обязательно вернется, — пробормотала я, хоть и боялась, что лукавлю.
Но Его Высочество лишь отвернулся к холсту, плеснул на него желтой темперой с кисти и даже ничего не сказал мне на прощанье, когда я уходила. Не пригласил, как обычно, «заглядывать на чай».
В тот же день, придя домой, я долго вертела в руках фонарик Карла — такой пустой и бессмысленный без батареек. Сам мальчик, увы, наотрез отказывался обсуждать со мной дверь, путешествия между мирами и свое прошлое.
Стоило мне подступиться, как он замыкался:
— Прекрати, пожалуйста! Мы же договорились. Мой мир — Лайонасса, — и Карл, закинув в себя очередную сладкую миндалинку из вощеного кулька, сводил светлые брови так хмуро, что я невольно смирела, будто на ковре у магистра Орлина.
Безумный, безумный мальчишка.
В один момент я даже попыталась выкрасть у него волшебные батарейки. Думала — приоткрою опять дверь — слегка! — только чтобы принца порадовать. Но Карл поймал меня с поличным и так расстроился, что я не решилась больше подрывать его доверие.
В конце концов, рассудила я, может оно и хорошо, что в условиях гонки за Генеральством моя личная жизнь полетела прахом, даже и не разгоревшись.
Зато у Кадии всё складывалось замечательно. Я ее почти не видела. Ее мрачная угроза в день нашего с друзьями примирения — «уйду от вас к Анте Давьеру» — обернулась явью. Признавшись нам в чувствах к денди-предпринимателю, Кадия с чистой совестью упорхнула в его объятия. Я была немного озадачена, но и рада. Еще один раз мы ужинали всей компанией. Ужин был в особняке Давьера, все прошло по высшему разряду.
Когда хозяин «Вострушки» ушел курить на балкон, я нагло нарушила там его уединение.
— Господин Давьер! — я окликнула его, и он едва заметно вздрогнул, — А вам удалось выйти на связь с семьей мальчика, похожего на Карла?
Предприниматель обернулся, фигурно выдохнул дым и покачал головой:
— Пока нет. А что? Он что-то вспомнил?
— Не-а. Я на всякий случай спрашиваю, — я улыбнулась. — Так-то мы с ним отлично живём, знаете.
— Ну хоть кто-то счастлив.
Анте бросил окурок прямо на мраморный пол, яростно затушил каблуком и направился к дому. Образ его удаляющейся спины показался мне смутно-знакомым.
В Иноземном Ведомстве про Карла тоже ничего не нашли. Об этом мне сообщили напрямую работники Архива, а не Полынь.
Полынь-то со мной вообще почти не разговаривал. Он замкнулся в себе и напрочь отказывался обсуждать дело о маньяке. Про личные разговоры я уж молчу.
По утрам я приходила к нему за партией новых папок, выслушивала краткие наставления и уходила. Вечером возвращалась, докладывала о выполнении, ставила подписи и отправлялась восвояси.
Куратор не реагировал больше предписанного: кивал, качал головой, делал замечания — и все. Полынь стал похож на призрак самого себя: бледный, осунувшийся, воняющий лекарствами, ночующий в кабинете и забывающий переодеться. Разок во мне взыграл материнский инстинкт, из-за чего я попробовала коснуться его лба — замерить температуру — но Полынь рявкнул на меня столь злобно, что я поскорее вышла в коридор, чтобы не расплакаться.
Там мы столкнулись с Андрис.
— Наорал? — сочувственно кивнула она в сторону двери.
— Наорал…
— Йоу, не расстраивайся. На меня тоже наорал. Трижды. Причем один раз за ужином. При всем ресторане, жуть.
Так я узнала, что Полынь и Андрис ужинают вместе. Любопытно.
Однако куда более горячее любопытство разрывало в эти дни кулуары Иноземного Ведомства. Воздух был сгущен от подвешенного в нем ожидания. Сотрудники шушукались по углам и в открытую делали ставки на Полынь из Дома Внемлющих или против него. Станет он Генералом Улова или нет?
Двое «мальков» из моего набора, близнецы Гамор и Викибандер, оказались профессиональными букмекерами. Ставки принимались в главном холле, у портретной галереи. Каждый день кто-нибудь проверял — не готовят ли место для нового портрета?
Многие сотрудники верили, что «наверху» уже приняли решение, и от реальной работы Полыни ничего не зависит, а потому особо старательно вглядывались в лица руководителей Ведомства. Но главы департаментов, напротив, ни в чем не были уверены, а потому и сами с удовольствием участвовали в общественной дискуссии «справится Полынь или нет?».
***
Утром двенадцатого дня после моего приема на работу я поняла, что завтра грядет новое убийство — если, конечно, наш маньяк все еще не у драконов.
И оставалось всего три дня до конца битвы Полыни за Генеральство. Мне, окончательно взявшей на себя его дела, нужно было решить еще две штуки. «Всего-то?» — удивитесь вы: «А куда остальной десяток дела?». А вот! Сказать спасибо нужно мастеру Улиусу.
Ибо на следующий день после убийства Мелиссы шеф заглянул к нам в кабинет. Полыни не было. Улиус властно потребовал показать ему неразобранные папки. Я безропотно повиновалась.
— Так, это ты не успеешь… С этим не справишься… Это вообще дохлый номер, надо сразу Говорунам отдавать, дело политическое… А вот это очень даже, да… На всякого рыбака найдется рыбка, да-с… — глава Ловчих перебирал документы, бормоча себе под нос.
Потом вытащил половину папок из моей стопки и заменил на другие.
Проделав эту операцию, он исподлобья заглянул мне в глаза:
— Селия не любит Полынь, — тихо проговорил Улиус, задумчиво поглаживая кучерявую рыжую бороду. — А я люблю. Нашла коса на камень. Там, где она старается подсунуть ему самые мертвые, самые долгие дела, я дам простые и ясные. Этот Ловчий уже достаточно сделал на своем посту. В его глазах свечка горит. Полынь отлично проявил себя в эти два года, и я готов, насколько это возможно, пойти ему навстречу. Но, как говорится, от старика — слово, от молодого — помощь. Я даю тебе хорошие дела, Тинави, — он помахал стопкой из новых папок. — А ты уж изволь с ними разобраться для своего куратора, девочка.
— А как же дело о маньяке? — я решила расставить все точки над «ё». — Вы так ругались на Полынь.
— Еще бы. Дело о маньяке, как ты его называешь, вещь показательная. Одно из немногих громких преступлений этого года — в определенных кругах, естественно. Если Ловчий не разберется с ним сам, то, боюсь, я ошибся в оценке его способностей. Заварил кашу, так не жалей масла.
Вот и получилось, что всю неделю я занималась весьма очевидной, за редким исключением, мелочевкой.
Селия, кажется, поняла, что выданные ей изначально папки подменили, да не кто-нибудь, а сам Улиус, и обозлилась еще больше.
— И приятно вам так на него пахать, — бросила она мне поздним вечером в коридоре, когда я «закрывала» у секретаря очередную папочку. — Ведь все похвалы ему достанутся, — брезгливо добавила Селия и стукнула мышиной тростью об пол.
— Да мне просто нравится работать здесь, — я улыбнулась и пожала плечами. — Отчего ж не «попахать»?
— Визитку верните, — буркнула Селия. — Мою.
Я не сразу вспомнила, о чем она говорит. Но потом, покопавшись поочередно в памяти и карманах летяги, отдала ассистентке Улиуса бархатную карточку с ее адресом. Слегка помявшуюся в суматохе рабочих дней.
Селия молча забрала визитку и убрела прочь.
Мне даже стыдно стало, что из меня не вышло доносчицы на куратора — как, видимо, она надеялась в мой первый день в Ведомстве.
Ну и ладно. Нельзя же угодить всем и сразу, да?
***
В итоге в восемь часов утра двенадцатого дня я шла в Ведомство с сильно бьющимся сердцем.
Может, хоть сегодня Полынь согласится поговорить со мной о своей работе? Ведь, если завтра произойдет убийство, нас обоих уволят.
Я бочком пролезла в кабинет — полутемный даже в столь ранний час, заваленный под потолок, с застывшей фигурой куратора на подоконнике.
— Полынь, привет, — я осторожно окликнула его и медленно приблизилась. Вдруг он опять злой и наорет на меня? Не хотелось бы.
Полынь вздрогнул. Он сидел против света, поэтому мне было сложно разобрать черты его лица. Но когда Внемлющий мягко спрыгнул с окна на пол и с удовольствием потянулся, прохрустев позвоночником, я увидела, что он улыбается. 152e1bc
Бледный, аж зеленый, больше похожий на бродягу из подворотни, нежели на преуспевающего госслужащего, с немытыми волосами и потускневшими в них колокольчиками, Полынь был очень, очень доволен.
Огромная, как у лягушонка, улыбка резко омолодила его. С такой радостной рожей Полыни не дашь и двадцати, хотя, помнится, я выяснила его реальный возраст.
— Привет-привет, Тинави, — откликнулся он, понизив голос и в предвкушении потерев руки. — Тебе много дел осталось?
— Две штуки. И продолжать слежку за Кесом, но добрая тетенька из администрации уже поставила мне за него галочку.
— Отлично! Тогда, думаю, завтра нас ждет триумф.
У меня так заколотилось сердце, что, кажется, было слышно во всем Ведомстве. Идиотская улыбка уползла куда-то за уши.
Полынь, обрадовавшись такой реакции, улыбнулся еще шире:
— О да, именно так. Наконец-то я знаю, как поймать маньяка, — на живца!