Глава 37. Проклятие, что ли
Сколь притягателен гнев в своей яростной силе!
Помни, однако, что столь же он глуп:
Разум включится, как злость обессилит,
Но ничто не развеет нашедшую мглу.
По контрасту с моими чувствами, майский день был полон неги и истомы.
Клумбы перед Храмом Белого Огня источали удушающе-сладкий аромат роз и жасмина. Толстые шмели жужжали, нависая над бутонами, как Смотрящие нависают над задремавшими бродягами, и пристально изучали их, прежде чем решиться на контакт. Изумрудная трава ходила волнами, бушуя, как море, по вине настырного весеннего ветра.
Вдалеке, на том берегу пруда, мне на мгновение почудилась фигура Лиссая в белой пижаме. Никто, кроме этого видения, не потревожил покой этой части острова. Лишь бабочки и кролики, павлины и пчелы, круги на воде и искорки магических разрядов, отскакивающих от пальцев Полыни.
Куратор проскользнул в Храм через низенькую дверь для прислуги. Я сделала последний, самый опьяняющий глоток цветочного воздуха и ринулась за ним.
Мир вокруг тотчас заполнился прохладой и тишиной.
Мы с куратором шли гуськом по белокаменному коридору. В неверном свете редких ритуальных факелов, горящих даже днем (никакой экономии!), куратор иногда «мигал», на долю секунды становясь прозрачным.
Мы дошли до конца коридора и оказались перед тяжелой бархатной портьерой. Давным-давно, в детстве, я была в этом храме. Поэтому я догадывалась, что там начинается основное помещение: огромный вытянутый зал с купольным сводом, круглые розетки окон, резные скамьи и разноцветные свечи. Необычные мраморные шипы, символизирующие постулат «сквозь тернии к звездам», выступали из дальней стены, напоминая пещерные сталактиты. Тяжелые чаши с ритуальной водой были подвешены на длинных цепях вдоль алтарного пространства. Колонны, напоминающие стволы деревьев, под диковинными углами убегали вверх, к своду, где со старинной мозаики на прихожан смотрели непроницаемые лица шести хранителей.
Полынь обернулся ко мне, приложил палец к губам.
— Ни звука, — предостерег он.
— Наш маньяк очень опасен, Полынь, — шепнула я, поняв, что так и не рассказала про Теннета.
Куратор смерил меня уничижающим взглядом:
— Естественно, он опасен! Ты только сейчас врубилась? — и он замер, прислушиваясь. Я прикусила губу.
Там, в помещении, раздались шаги — металлическое клацанье набоек по мраморному полу. Где-то задвинули засов, заскрипели ставнями — и вновь шаги. Затем раздалось пение.
Кто-то пел колыбельную на языке древних пределов — о том, как по весне птицы пускаются в пляс, и облака расходятся на небе, о том, как поляны радуются каждой новой травинке, а сердце человеческое очищается после признания в грехах. Пел о том, как сладко найти прощение и насколько легче дышится после того, как скажешь правду, как в сердце твоем распускаются цветы. Почки берез набухают светло-зеленым цветом, дубовая кора уплотняется и свежеет, корни граба крепнут под землей…
Песня магически действовала на меня. Я засыпала, успокаиваясь и расслабляясь. Голос поющего заполнял пространство храма от пола до потолка, как влитой. Голос казался прекрасным. И знакомым.
— Это поет Дахху? — тихо спросил Полынь, выдергивая меня из сладкого сонного омута.
— Нет, — я покачала головой.
Куратор кивнул, а потом неожиданно рванул портьеру в сторону и бросился в зал. Я — за ним.
В дальнем от нас конце храма, посередине алтарной зоны, сияющей всеми оттенками золота, лежал Смеющийся. Лицо и обнаженный торс Дахху были покрыты порезами. Друг покоился на спине, руки раскинуты по сторонам. Шарф и шапка куда-то запропастились. Крупные шрамы на шее, седые волосы на макушке — все на виду. И тут же — синяки, насыщенные фиолетовые кровоподтеки, свидетельства Ночной пляски.
Рядом с Дахху на корточках сидел мужчина в коричневом балахоне с капюшоном, скрывавшим лицо. Мужчина пел, и звуки его песни снова чуть не пленили меня. В руках у маньяка была малярная кисть, мокрая от черной краски, ведро с которой стояло тут же. Убийца рисовал этой краской странные закорючки на груди Дахху, слегка отстраняясь после нанесения каждой из них — будто бесконечно любовался проделанной работой. Краска маслянисто поблескивала на свету, ластясь и лоснясь, как живая.
Но вот треск отдернутой Полынью портьеры разорвал тишину, будто летний гром тихую ночь, и маньяк понял, что ему помешали.
Полынь сразу начал творить заклинание, разбегающееся серебристыми сполохами у него между пальцев. Сполохи собирались в черную тучу над головой куратора, которая с неумолимостью шторма поплыла вперед.
Горестная Кара Табахати. Старинное боевое заклятье, о котором я помню лишь одно: мне так и не удалось им овладеть, несмотря на все попытки.
Маньяк лишь мельком взглянул на тучу.
А потом, как ни в чем ни бывало, выхватил из рукава мантии длинный узкий кинжал и воткнул его в шею Дахху. И тотчас продолжил рисовать, уже не сильно заботясь о ровности мазков. Заклинание Полыни быстро набирало силу, шипя и треща на весь храм, я, вскрикнув, бросилась бежать к Дахху, но маньяк не дергался.
Быстро, технично делал свое дело. Хладнокровная тварь.
Я увидела фонтанчик крови, забивший из шеи Дахху. Мне показалось, будто меня накрыло волной свинцово-серого моря, нет, океана. Глаза затянуло мутной пленкой, храм поблек, и лишь фигуры Дахху и маньяка выделялись пульсирующими пятнами прямо по курсу. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я остановилась посреди зала, вскинула прямые руки вверх и заорала.
В этом крике было куда больше силы, чем в любых заклинаниях.
Теневые блики водопадом обрушились перед моими глазами, превращая реальность в не более чем отражение другой, истинной жизни.
Здание содрогнулось от мощного точка. От меня разбегались прозрачные волны, будто круги по воде от брошенного камня. Маньяк и Полынь разлетелись по сторонам, как тряпичные куклы. Куратор ударился затылком об угол скамьи и затих. Его заклинание, тихо булькнув, схлопнулось. Старинные фрески алтарной зоны начали покрываться трещинами.
Не опуская руки, я, чеканя шаг, пошла вперед, к завалившемуся на бок маньяку, и продолжала орать, орать так, будто только что родилась, будто от силы моего крика зависит все будущее мира. Купол храма тихо гудел, как гонг после удара. Факелы в статуарных лакунах гасли один за другим. Со стен начали срываться канделябры, стали падать иконы, разбиваясь об пол. В помещении резко потемнело.
Я приблизилась к скорчившемуся на полу убийце, присела на корточки и сорвала с него капюшон.
На меня смотрело красивое, пропорциональное лицо Анте Давьера.
Совершенно спокойное лицо. Не поднимаясь, предприниматель с силой впечатал мне кулаком в скулу. Тяжелый перстень рассек кожу. Я потеряла равновесие и завалилась на спину. Анте прыгнул сверху, снова занеся руку для удара, но мне удалось откатиться вбок, уворачиваясь.
Перекувырнувшись и вскочив на ноги, я резко выбросила раскрытые ладони вперед и очертила ими два больших круга, всю свою волю, всю свою ненависть направив вовне. Здание мелко затряслось, паукообразные трещины покрывали уже все стены, пол, потолок. Один из сталактитов композиции «сквозь тернии к звездам» с грохотом обвалился, едва не расколов черепушку Полыни.
Давьер кинулся на меня, не выпрямляясь, как борец на ринге. Из ушей и носа у него текла кровь, но он все равно сбил меня с ног, ударив головой в живот, а сам остался стоять. Я захрипела, изловчилась и вцепилась ему в щиколотку, со всех сил дернула. Получи!
Анте не удержался и плашмя упал на спину, хорошенько приложившись о мрамор затылком.
Зарычав, я встала на колени, и, будто бешеная собака, на четвереньках рванула к нему. Где-то вдалеке послышался слабый стон куратора.
Храм заволокло пылью из мраморной крошки: от стен откалывались все новые и новые куски, витражи осыпались вокруг нас. Трещина, бежавшая от главного входа к алтарю, все росла. Я схватила полубессознательного Давьера за горло и сдавила изо всех сил, точно зная, что сейчас убью его.
Багровый туман ходил у меня перед глазами. Здание сипело и стонало, оседая по углам.
Я чувствовала, как из меня хлещет раскаленная энергия, похожая на кнут, извивающаяся, как змея, разрушающая все, до чего дотягивается. Я чувствовала себя сильной.
Сильной, как никогда.
Никто и ничто не могло остановить меня. Весь мир лежал у моих ног, и мне было удивительно, что я не понимала этого раньше.
Карл — дурак со своим принятием.
Я еще немного сдавила пальцы на горле Анте. Он, выпучив глаза, пытался отодрать мои руки — но разве способен какой-то маньяк бороться со мной, с той, на чьей стороне сейчас вся унни мира, чья искра полыхает, как Алесиндрайский маяк?
— Так я и знала. Ублюдок, — прошипела я. — Ты убил моего друга!
Анте скосил побагровевшие глаза на Дахху. И тут до меня дошло.
Дахху не мертв. Иначе бы маньяк смог воспользоваться высвободившейся унни Смеющегося: рисунок черной краской не завершен, и энергия вытекла бы свободно, прямо в загребущие руки убийцы.
Меня прошибло холодным потом от осознания того, как я сглупила. Мигом отбросив размякшего Анте, я, спотыкаясь, бросилась к Дахху. Я ни праха не смыслила в лекарском деле, но решила, что нельзя выдергивать кинжал у него из шеи.
Друг меж тем совсем посинел и булькал горлом.
— Держись, держись, держись, — в ужасе бормотала я, пытаясь надавить пальцами на рану так, чтобы затормозить пульсирующую кровь.
Здание Храма начало рушиться по-настоящему. Возле нас с потолка упал и раскололся кусок мрамора размером с арбуз. Потом еще один и еще. С диким, разрывающим уши скрежетом завалилась на бок узорная винтовая лестница, перерубая ряды скамей. Где-то вдалеке послышался низкий, спиралью усиливающийся рев дворцовой тревоги.
Я постаралась прикрыть собою Дахху, сцепленными в локтях руками обвив его голову. Слезы ручьями лились вниз, смешиваясь с алой кровью Смеющегося.
Теневые блики, все еще танцующие на изнанке век, уже не слушались, хотя я приказывала им лечить, быстрее лечить его! Унни игнорировала меня. Энергия была слишком возбуждена из-за разворачивающегося кругом хаоса для того. Как только я позабыла свой гнев, она тотчас потеряла интерес ко мне — разрушение явно куда больше привлекало унни. Ей было любопытнее смотреть на то, как складывается наш огромный карточный домик, нежели помогать умирающему парню и его тормознутой, злобной подруге… Карл был прав. Долго на эмоциях не протянешь.
— Прости меня, Дахху, — застонала я, почувствовав, как очередной потолочный камень ударяет меня по спине. Скоро мы будем погребены.
Вдруг кто-то схватил меня за плечи, с силой дернув. Я не успела сообразить, что происходит, как оказалась на зеленой лужайке у пруда. Дахху все также был внизу, подо мной — я сжимала его с такой силой, что посинели костяшки пальцев.
Я оглянулась.
Животные попрятались, птицы улетели. Дворцовый садовник замер с отвисшей челюстью, не замечая, что секатор выпал у него из рук. Земля раскололась, и глубокие трещины стонали и осыпались краями, убегая вдаль, в сторону Дворца. Деревья дрожали и скрипели. Небо заволокло темно-фиолетовой тучей. Нудное нытье сирен шурупами ввинчивалось в мозг.
Передо мной стоял, шатаясь, полупрозрачный Полынь, весь в мраморной крошке. Одежда местами порвана, местами обуглена. Куратор окинул нас бешеным взглядом. Его и без того огромные глаза совсем ввалились. Смерть, и та краше. Полынь повернулся в сторону Храма Белого огня, трясущегося и стонущего в тридцати метрах от нас, помотал головой, сам себя похлопал по щекам и исчез.
— Ты что творишь?! — с опозданием крикнула я в пустоту.
В тот же момент я с ужасом увидела, как храм рушится. Рушится окончательно, обваливаясь внутрь, начиная с купола, будто пыльный театральный занавес знаменует конец спектакля.
Вышеупомянутый садовник тоненько завизжал и бросился прочь.
Я сглотнула.
— П-полынь? — обреченно пискнул, казалось, совсем чужой голос.
Огромное пепельное облако поднялась от обломков храма и безнадежной серостью поглощало все вокруг. Я не могла выдавить ни звука.
Но вот — куратор снова появился, изо всех сил удерживая очнувшегося Анте Давьера. Я выдохнула.
Предприниматель, владелец «Вострушки», рычал и вырывался. Это было похоже на борьбу человека с ночным кошмаром — ведь Полынь, от секунды к секунде, становился все прозрачнее, будто на картине выцветали пятна. Я в панике смотрела на куратора, до одури боясь, что он сейчас окончательно исчезнет, раз и навсегда.
Вдруг обессилевшего Полынь качнуло. Он тяжело осел на землю.
Давьер, вырвавшись, тотчас метнулся ко мне с искаженным ненавистью лицом, выдергивая из ножен, спрятавшихся под рясой, короткий меч. Я рефлекторно сжалась, закрывая горло рукой, как от бешеного зверя. Вряд ли бы это помогло против полуметрового куска стали, но… Рядом с маньяком снова возник Полынь, взявшись откуда не возьмись, прямо из воздуха. Телепортация!
Куратор с размаху засветил Анте локтем в скулу, схватил его за пояс и снова исчез, вместе с маньяком. Мгновение спустя их дерущаяся пара появилась в нескольких метрах от нас, на рыбацких мостках пруда. Их было плохо видно из-за затянувшей окрестности мраморной крошки.
Давьер, почувствовал под ногами твердую поверхность, широко размахнулся мечом, но Полынь пнул его ногой в колено и отпрыгнул в сторону, уворачиваясь. Маньяк, издав недовольный рык, не позволил себе отвлечься. Он бросился к куратору, опять занося оружие. Тот снова и снова отскакивал то вправо, то влево, постепенно отдаляясь и концентрируя в левой ладони шар некоего сине-золотого заклинания. Правой рукой Полынь размахивал для баланса.
Увидев, что вот-вот его бомбанут магией, Анте ускорился и в два прыжка ликвидировал расстояние между собой и куратором, с силой выбрасывая меч в прямом ударе. Я охнула. Полынь, которого оружие должно было неминуемо проткнуть, с проклятием растворился в воздухе.
Недораскаченное сине-золотое заклинание схлопнулось. Посреди озера взвились в воздух яркие брызги — что-то достаточно тяжелое, вроде молодого мужчины, с плеском погрузилось в воду. Давьер, обретя упущенное из-за пустого удара равновесие, пожал плечами и развернулся ко мне. Над нами рокотала фиолетовая туча.
— Вы зря вмешались. Всё уже было бы хорошо, а так — лишние жертвы, — холодно отметил маньяк, подходя. Меч в руке был отставлен в сторону и, кажется, вот-вот намеревался взмыть для нового удара…
Где-то рядом мелькнула молния. Маньяк дернулся, на мгновение в его глазах мне почудился страх.
«Вас никогда не била молния, Карл? Вот мне однажды досталось…»
«Кнаски верят, что гроза — это гнев Непостижимого Отца, который наказывает своих детей-хранителей, метая в них молнии, лишая силы…»
Я решилась.
— Хорошо, Теннет?! Это, по-твоему, хорошо?! С каких пор боги стали злодеями?! — отчаянно выкрикнула я.
Давьер удивленно моргнул, но не остановился для пространного комментария. Лишь бросил на ходу:
— Это моя работа. Кто-то должен был предупредить остальных. Раз уж виновник может лишь рыдать, — и он очень недвусмысленно занес меч над нами с Дахху. Но опустить его не успел.
Стрела с пестрым лиловым оперением прилетела, откуда не возьмись, в живот Давьеру. А потом еще одна. И еще.
Маньяк охнул, согнулся и сделал несколько заплетающихся шагов назад. Упал. Меч выкатился из его руки на траву.
Я обернулась. Маленький отряд стражников появился из плотного слоя мраморной крошки, затянувшей окрестности. Крохотный патруль из трех человек, ощерившийся пиками и мечами. Острием отряда была Кадия. Она шла, туго натянув тетиву лука с замершей на ней четвертой стрелой. Лицо у подруги было непроницаемым.
Дворцовая сирена добилась своего: подмога прибыла. И даже вовремя.
Стуча железными сапогами, стражи подбежали к корчащемуся на земле Давьеру. Начали хором что-то ему орать. Один доставал наручники, другой «докладывал обстановку» в магический кристалл. Кадия возвышалась над ними, как мраморная статуя, и не спускала «с мушки» постанывающего Анте.
Я перевела взгляд на синюшного Дахху под моими пальцами. Меня не на шутку колотило. Что делать?
— ЛЕЧИТЬ, ДУРА! — заорал внутренний голос с интонациями самого Дахху, такой громкий, что меня аж подбросило.
Да… Кажется, тогда, на ужине, я не врала про наши воображаемые диалоги.
Втянув носом воздух — всю эту сумасшедшую, яркую, красочную шолоховскую весну, все это землетрясение, фиолетовые тучи, водоросли пруда, — я постаралась целиком перенестись в кончики собственных пальцев, а оттуда — в горло Дахху, представляя, как стягиваются сухожилия, срастаются нервы, восстанавливаются сосуды.
Ничего не происходило.
— Потому что нельзя на ненависти. Тебя предупреждали.
Вот прах… Ну нет. Я так не сдамся!
Ручей. Звонкий ручей. Прохладная вода, успокаивающая твою душу, связывающая тебя со Вселенной, облегчающая боль. Смеющаяся, журчащая унни, всепронизывающая унни, из которой соткана вселенная, энергия, любящая играть. Не в армрестлинг, как я думала всю свою жизнь, а в поддавки. В игру под названием «дай мне достойную идею, и я сама ее воплощу».
Можно по-другому. Точно можно по-другому. Не обязательно бить наотмашь и пробиваться с боем. Можно обнять, приласкать и пройти вместе. Можно улыбнуться и отпустить ненависть. Можно расслабиться и вдохнуть жизнь полной грудью, чтобы твоя душа, твоя Искра разгорелась до согревающего пламени в морозной день. Радушие. Прощение. Гармония. Унни, я не враг тебе. Я не хочу склонять тебя и заставлять повиноваться. Я друг. Твой потерянный и испуганный друг, у которого на руках умирает прекрасный человек с красивым именем Дахху из Дома Смеющихся.
Там, в храме, позволив своей ненависти рушить город, который я люблю — я была не права. И тогда, зимой, позволив боли от утраты магии остановить меня в познании себя и мира — я тоже была не права.
Я была не права всегда, когда боялась сделать шаг вперед. Всегда, когда выбирала бездействие. Когда опускала руки. Когда думала, что меня никто не понимает, и слепла от гордыни. Всегда, когда позволяла победить лени, страху, злобе, безответственности и равнодушию.
Унни. Я плохой игрок, но я в твоей команде.
Я исправлюсь.
Пожалуйста, помоги.
И тут я почувствовала, как будто легкий смех раздался у меня в мозгу. Легкий и звонкий. Ладони стали тяжелыми и теплыми, в воздухе пронесся аромат сирени.
Я выдернула кинжал из горла Дахху, с восторгом понимая, что у меня получается — кровь перестала идти. Ткани под моими пальцами медленно срастались. Но была и проблема: с каждым победным миллиметром я теряла то чувство глубокой сосредоточенности, которое было нужно для волшебства. Не волноваться. Не ликовать раньше времени. Дело еще не сделано.
— Крови не хватит, — снова отметил мудрый внутренний голос.
Я приняла эту информацию во внимание, и все тем же кинжалом, благо не откинула его далеко, полоснула себя по запястью. Прижала к стремительно уменьшающейся ране друга.
— Готово, — я почувствовала, как фальшивый Дахху у меня в голове улыбается, а потом исчезает, будто отрезали.
Я послушно убрала руки. Дахху все еще был жуткого синего цвета. Я огляделась.
Трещина землетрясения добралась до западного флигеля дворца — и он по чуть-чуть сползал вниз, в раскол. Изнутри выбегали толпами люди и бежали прочь, ко рву Рейнич. Их фигурки быстро растворялись в седом пепле вокруг. Рядом со мной стояли стражники, дрожащий садовник, который что-то бурно им растолковывал, Кадия, и, слава небу, лекари с носилками. Сирена так не затыкалась.
Один знахарь занимался Давьером. Другой — серая фигура в серой пыли — присел рядом со мной, коснулся груди Смеющегося.
— Будет жить, — кивнул он. — Вы молодец. Превосходное лечение.
— Ага, — сказала я, беспокойным взглядом обшаривая пруд. Ни единого шевеления. Прахов прах, надеюсь, куратор не утонул. Лекарь продолжил:
— Надо уходить. Тут может быть опасно.
— Ага… — я встала и козырьком приложила ладонь к глазам.
Знахарь, недовольно крякнув из-за моей анти-общительности, подозвал одного из стражей, они погрузили Смеющегося на принесенные носилки и потащили прочь. На других носилках так же уносили Давьера…
— Кадия? — окликнула я подругу, находившуюся, казалось, в некотором трансе: она невидящим взглядом провожала уходящих. Тетива так и оставалась натянутой.
— Что? — рявкнула она, вздрогнув. Отпущенная стрела, тренькнув, бесславно впилась в землю.
— Иди за ними. Ты молодец.
Она отрешенно кивнула и поплелась за своими ребятами… Всеми своими ребятами.
— Все будет хорошо! — донельзя глупо крикнула я ей вслед.
Кадия обернулась.
— Я знаю, — твердо сказала она и, догнав ушедших, крепко взялась за руку Дахху, безвольно свисавшую с носилок. Один из знахарей что-то спросил у Кадии. Подруга кивнула и слабо улыбнулась.
Я же встала и, кашляя, медленно пошла вокруг пруда.
Меня быстро поглотила тишина: все покидали дворцовый остров, и меня от них отделял толстый слой мраморной крошки. Хорошо, что ливьятаны в пруду уже не водятся. Метров через сорок после начала своего пути я обратила внимание на примятый камыш. Подошла. И впрямь, в прибрежных кустах послышались слабое шевеление. Я рванула туда — к Полыни, лежавшему плашмя. Куратор окончательно стал невидимым — только его странная одежда да пыль обозначали контуры лица и тела. Он был похож на сломанную куклу. Одна нога неестественно вывернута, руки безвольные, невидимое лицо, судя по всему, обращено к небу. Он шевельнулся, почувствовав мое приближение.
— Где маньяк, Тинави?
— Под стражей.
— Отлично. Тогда помоги мне уйти, — попросила пустота. — Как можно быстрее.
Я кивнула. С трудом подняла его, подлезла ему под руку и, придерживая за талию, мелко зашагала прочь. Куратор еле волочил ноги. При этом от него, будто от магнита, исходила силовая аура. Я чувствовала сильное сопротивление, энергия пыталась оттолкнуть меня, но не тут-то было. Я намертво вцепилась в Ловчего.
Рукав с невидимой рукой внутри зашевелился: Полынь что-то наколдовывал. Пустота полыхнула красным. Я почувствовала, что с моим зрением что-то произошло — мир окрасился в бежевые тона. Я ойкнула.
— Все в порядке. Я сделал нас невидимыми. По-настоящему. Вместе с одеждой. Но как только отпустишь меня — появишься для всех.
— Мы не можем снова ускориться? Как по дороге сюда? — я вспомнила бешеную скачку на Димпл. Сейчас это было бы очень кстати.
— Скользнуть? Требует слишком много сил, — невидимка нервно засмеялся.
Воздух рывками выходил из его груди, больше похожий на кашель:
— Я и так сотворил невозможное, даже по меркам мастеров шэрхен. Два раза Скользнул и раз пять… шесть? Семь раз Прыгнул за день. Теперь Блекну. И до этого еще все неделю использовал по два-три запредельных заклинания ежедневно. Ты не можешь оценить это, драка с маньяком была халтурой, но, поверь, я очень, очень, очень крут, — сказал он и отрубился.
Я еле устояла.
— Ну классно, — пробормотала я.
Наш путь по территории Дворца и затем через Мост Ста Зверей занял долгое время. Было сложно перебираться сквозь следы землетрясения. Было плохо видно, что происходит вокруг. Периодически рядом появлялись силуэты Смотрящих и магов, наводнивших остров, пытавшихся понять, что случилось. К счастью, пусть Полынь и выключился, а невидимым быть не перестал.
На нас никто не обращал внимания. Все с тревогой смотрели на следы землетрясения и на тучу над Шолохом. Если это было порождение моей магии, то я могу себя похвалить: такой жуткой тучи мы еще не видывали. Низкая, фиолетово-черная, густая, как смола, она низко нависла над столицей и утробно рычала. Мелькали молнии. Холодный ветер срывал листву с деревьев.
Когда мы покинули дворцовый остров, я поняла, что нам нужен кэб. Заклинание Полыни вызвало определенные неудобства: кучера просто не видели меня, как бы активно я не махала руками. Пришлось осторожно опустить Ловчего на тротуар, добиться внимания кучера (это тоже было непросто — центральные районы захватила паника из-за разрушений), а затем, под его удивленным взглядом, как будто бы пропасть.
— Это проклятие, что ли, какое-то? — пожевал губами кучер, лишь по косвенным признакам вроде распахнутой двери кэба и громкого сопения понимая, что невидимая девушка что-то затаскивает в его карету.
— Именно. Проклятие, — буркнула я, укладывая Полынь на скамью внутри. Потом отпустила куратора и, к радости кэбмена, снова стала видимой.
— Бывает же, — сплюнул кучер и спросил, куда нас, бедолаг, отвезти.
Я приказала ехать в Мшистый квартал, дом 12.