Глава 39. Рассказ Ходящего
Мы всегда получаем то, во что верим, ребятишки.
Когда я пришла в себя, вокруг была лишь темнота и тишина, приправленная звуком срывающихся с решеток капель. Я тряхнула головой.
Зря: липкие из-за влажности волосы мигом приклеились к шее. Я потянулась их поправить и поняла: мои запястья упакованы в добротные железные наручники. Хорошо хоть, в раздельные. Да и цепь была длинной — вставай и садись, сколько влезет, хоть зарядку делай.
— Вот прах… Прах… Прах… — это не было эхом. Это, раз за разом, бормотала я, разрабатывая голос, как всегда, не блещущий после долгого молчания. Добившись нормального тона, я окликнула:
— Полынь, ты тут?
Ответа не последовало.
Я сощурилась, пытаясь разглядеть в темноте кандалы. Увы. Темница полностью соответствовала своему названию: хотя глаз выколи, разницы не будет.
— Полынь?!
— Кап-кап, кап-кап, — издевались падающие капли.
— Я тут, — наконец-то раздался тихий голос откуда-то сбоку.
Я выдохнула.
— Почему ты молчал?
— Приходил в себя. Меня чем-то накачали, чтобы подавить Умения, — и правда, язык у Полыни заплетался, голос был вялым. Впрочем, звук доходил свободно, откуда-то из-за моей спины. Видимо, между нашими камерами было окошко.
— Ты хорошо себя чувствуешь? — забеспокоилась я.
— Насколько это возможно в казематах Теневого департамента… — пробормотал куратор в ответ. Какое-то время он молчал.
Потом Внемлющий снова нарушил тишину:
— У тебя свободны руки?
— Нет. А у тебя?
— Пф… И руки, и ноги — все в скобах. Даже на шее цепь, с ума сойти. А вокруг — Пузырь Линга для особо опасных. Я надеялся, ты ощупаешь свою камеру и сможешь что-то придумать.
— Я могу немного двигаться туда-сюда, в пределах метра. Но разве отсюда можно сбежать?
— Учитывая, что нам назначали казнь утром, будет глупо не попробовать, как считаешь?
— Полынь, прости меня, мне так жаль, что это случилось… — вдруг прорвало меня.
— Не жалей, — его голос был очень строгим. — Случилось и случилось. Но то, что ты здесь — это бред, конечно. Если бы не глупая попытка противостояния в саду, у них бы на тебя не было ничего стоящего. А так… Да.
— Эээ… Ну, вообще-то, это ты кинул в Ходящих заклинание. Я попробовала первой, да. Но безрезультатно. Хороший специалист из Правого ведомства наверняка доказал бы, что я просто решила размяться, а злобные теневики напали. То есть с точки зрения формальной логики мы здесь именно из-за тебя. Не швырни ты тот «снежок» — убежал бы уже далеко-далеко, а я, как ты сам отметил, была бы выпущена из пыточного подвала.
Ответное молчание за стеной показалось мне очень обиженным. Могу представить себе ход мыслей Полыни: да я там тебя спасал, весь такой из себя шикарный, а ты теперь меня крайним выставляешь! Неблагодарная!
Нет, ну а что? Он действительно ошибся. И лучше я скажу ему об этом сейчас, чем буду годами копить обиду, которая сгноит в итоге и мою душу, и наши отношения.
И, все-таки, прерву саму себя: какая же я оптимистка, оказывается! Мы сидим в темнице, вроде как приговоренные к смертной казни, а я рассуждаю о пользе немедленного высказывания претензий во имя долгой и продуктивной дружбы. М-да.
— Ладно, Полынь, забыли. В любом случае, это было благородно — кинуться на мое спасение. Получилось весьма романтично — строгий карьерист, оказавшийся мятежным Ходящим, ставит на карту свою жизнь, чтобы помочь юной Ловчей, не всегда выставлявшей себя с хорошей стороны…
— Проехали, — деловито отрезали с той стороны. — И, кстати, я не мятежный Ходящий.
— Ну да, конечно.
— Я серьезно. Если ты перестанешь корчить из себя шута, все расскажу. А потом попробуем устроить побег.
Согласившись с таким планом, я поудобнее устроилась на гнилой соломе, застилающей пол темницы, оперлась затылком о стену позади себя и приготовилась слушать.
***
История Полыни
Когда мне было пять лет, мои родители, с подачи тетушки Тишь, продали меня королю.
Дело в том, что Лесное королевство с самого момента своего образования комплексовало из-за множества вещей. Наша страна была подростком на зрелой арене мировых государств. Нервным, озлобленным и талантливым, которого каждый пытался нагнуть в меру своих способностей. Для серьезной игры мы совсем не годились. То правомочности у нас было маловато, то история бедновата, то мы никому не нравились из-за долголетия и магии кургана.
Внешние враги — это ладно. Но от возможной смуты внутри нужно было сразу придумать лекарство. А то как оно бывает: сплетни, слухи, подпольные кружки, план революции, государственный переворот — и вот уже у власти стоит жалкий приспособленец, который за горсть золотых сдаст нашу страну в подчинение другим.
Нет. Такой сюжет нас не устраивал, не для того мы возвращались из Шэрхенмисты на землю наших предков.
Вот и пришлось власть имущим окружить наше общество сторожевыми псами, которые одних инакомыслящих могли срезать на корню, а других — просто припугнуть, потому что никакая магическая предрасположенность не делает человека бесстрашным. Бесстрашными, Тинави, людей делает только правильное воспитание вкупе с тяготами жизни, но это совсем не шолоховская история, что уж там.
На роль агрессивных, зубастых овчарок первый шолоховский правитель выдвинул тех, кого теперь вы называете Ходящими, да в придачу тихонько сплевываете или молитесь вслед, кому что ближе.
Как добиться того, чтоб Ходящие были умнее и сильнее своих поднадзорных? Очень легко. Надо было отдавать их на обучение шэрхен — единственному народу Лайонассы, который сохранил старые магические традиции.
Обитатели Шэрхенмисты не понаслышке знали хранителей и драконов. Они запросто могли выпить чарку вина с Рэндомом, сплясать гопака с мучительно краснеющей Селестой и рассказать неприличный анекдот веселушке Дану.
Может, нам, шолоховцам, и обломилась халявная унни в виде курганных косточек, но народ шэрхен понимает, что, как и почему работает в магии. И вообще они секут в устройстве мира больше, чем остальные. Не ленятся книжки читать. Заумные такие теоретики. Хвала небу, что на своей волне, а не то вся Лайонасса уже была бы под ними.
Итак, был создан Теневой департамент. Каждый год специальные люди находили в Шолохе несколько малолеток с максимальными показателями энергетического потенциала, выкупали их у родителей и отправляли на добрых пятнадцать лет в Шэрхенмисту.
Там детей растили, учили чародейству, рисовали на коже Глазницу — так мы называем меж себя око Ходящих — и потихоньку приучали к невероятной магии.
Да, легенды не врут. У Ходящих, помимо права на убийство, есть пять невозможных, катастрофических или, как мне нравится это называть, запредельных умений: Скользить (то есть идти или бежать очень быстро), Прыгать (мгновенно перемещаться в пространстве на малые расстояния), Созерцать (с помощью часов-артефакта отматывать время на час назад и смотреть прошлое, не вмешиваясь), Читать (чужие мысли) и Блекнуть (становиться невидимым).
Как мы это делаем? Спасибо Глазнице. Путем многочисленных опытов мастера шэрхен научились с помощью татуировки делать невозможное возможным. И, нет, Тинави, мы никого не убиваем для того, чтобы применять Умения.
Разве что себя — каждый раз, понемногу. Ведь за все нужно платить.
По окончанию учебы Ходящие возвращались в Шолох и верой и правдой служили короне, наводя в столице покой и порядок. И, заодно, нагоняя страха, профилактики ради. Помнишь, что я сказал тебе, когда мы ловили баргеста? Не так важна степень наказания, сколь неизбежность оного. Ходящих так боялись, что не торопились бунтовать. Мы довольно редко пытали, убивали и прочее. Один факт нашего существования на ура промывал горячие головушки.
Хотя да… Иногда приходилось делать то, о чем мне не хочется вспоминать.
Все шло, как по маслу. Ровно до тех пор, пока два года назад Сайнор не решил, что содержать институт Ходящих — это какая-то политически отсталая идея.
Якобы у наших товарищей асеринцев и иджикаянцев нет тайных канцелярий, а мы, гады такие, гоняемся за преступниками внутри своей страны и чего только себе не позволяем в процессе. И Сайнор начал свою прахову реформу. И все покатилось в тартарары.
Потому что Ходящих было много, и Ходящие были сильны. Им всегда нравилось их особое положение, ради которого они готовы были терпеть подчинение кому-то менее умному, чем они. Потому что, поверь, себя Ходящие считали и считают куда более крутыми, чем того же короля с его свитой.
Даже юные, неокрепшие теневики, на наш гордый взгляд, лучше и сильнее так называемых сливок общества. Кстати, да. На момент реформы у шэрхен продолжало учиться несколько талантливых шолоховцев — и, Тинави, поначалу я думал, что ты из них, иначе откуда у тебя такой прекрасный щит от Чтения, но при том по нулям практических знаний?
В общем, приняв решение, Сайнор по-королевски небрежно махнул рукой: «распустить департамент», а моя тетушка Тишь, глава Ходящих, также вольготно щелкнула пальцами: «наказать короля».
И понеслось.
Я почему-то думал, что всё пройдет цивильно: выйдем с плакатами, помашем транспарантами, выскажем свою волю, ну и найдем какой-то общий знаменатель. Но нет. Оказалось, в политике любые перемены идут через кровь, и единственный значимый фактор — готова ли хоть одна из сторон этой кровью жертвовать?
Тетушка Тишь была готова.
Тринадцатого мая она вывела Ходящих на бунт с приказом убивать всех несогласных.
Затея мне категорически не понравилась. Сквозь толпу коллег я пробрался к ней, чтобы предупредить — я выхожу, я вне игры. Тишь назвала меня предателем. Но зато я не стал мятежным Ходящим, как ты изволила меня окрестить.
Меньше всего на свете я бы хотел им быть, Тинави. Я надеюсь, ты понимаешь, почему. Нельзя вступать в борьбу, если ты заведомо сильнее. Нельзя начинать бунт в центре мирного города. Нельзя доказать, что ты прав, грязным мордобоем. Испугать — можно. Но не победить.
Впрочем, боюсь, своими громкими словами сегодня я просто пытаюсь отодвинуться от тех, на кого до сих пор похож куда больше, чем на тебя.
Тогда меня уберегло, скорее, упрямство.
Я пошел прочь. Бойня уже началась, центральные районы Шолоха горели, вокруг сновали Смотрящие, Ловчие, Правые и Стражи, против которых, не стыдясь своих противоестественных умений, но, наоборот, гордясь ими, выступали Ходящие. Кстати, после бунта департамент Шептунов уговорил деревья в лесу распространить специальный яд, который слегка исказил воспоминания жителей о мятеже. В противном случае сверхъестественные возможности теневиков не у кого не вызвали бы сомнений — все в тот роковой день могли созерцать бешеных, разъяренных Ходящих…
Я брел сквозь этот бедлам незамеченным, причем безо всяких Умений. Спокойный человек в рядах революции не тормозит на себе ничьего взгляда, его не видят и не чуют, как нечто, противное бытию.
Но я допустил забавную ошибку: забыл снять железную маску. Знаю, звучит безумно, но для того, кто буквально живет в ней все свою зрелую жизнь — вполне простительная оплошность.
Неожиданно на меня со спины кинулся кто-то из врагов, распаленный, негодующий. Не желая ничьих смертей, не оборачиваясь, я просто Скользнул дальше по дороге.
В тот же миг послышался глухой звук спущенной тетивы, и свист стрелы разорвал переулок. Я не успел среагировать. Но стрелу приняла на себя тетушка Тишь, Прыгнувшая буквально из ниоткуда на ее путь. Когда я обернулся, у тети в плече уже торчало опасное оперение, что, впрочем, отнюдь не мешало ей драться с неведомым противником в мантии. Почти сразу же на поле боя появились еще Ходящие и еще один противник — мои защитники быстро победили, или, что было бы точнее — забили врагов до смерти.
Тетушка Тишь торжественно подошла ко мне, наблюдавшему за бойней из конца переулка.
— Я спасла тебя, — сказала она горделиво.
— Спасибо, пусть я не просил о такой отвратительной услуге, — я покорно склонил голову.
Она скривилась:
— Если тебе так противен наш клан, уходи. Но тогда не возвращайся, когда мы победим, и наш символ воссияет на флаге Лесного Королевства.
— Договорились, — согласился я.
Тем же днем я уехал из Шолоха. Я решил схорониться в глуши и послушать, чем кончится дело. Был уверен, что вскоре моя любимая тетка займет шолоховский трон.
Но, как оказалось, все кончилось быстро. И плохо для «наших» — объединившиеся против общего врага шолоховцы взяли Ходящих измором. Мы не можем колдовать все время — татуировка изматывает, буквально растворяет нас, если мы «запредельничаем» слишком часто… За пару дней шолоховцы переловили и перебили множество Ходящих, еще больших приговорили к смертной казни. В огромном пожаре, охватившем всю центральную часть Шолоха, многие из моих коллег погибли.
Тишь была схвачена и отправлена в тюрьму.
Именно тогда мне повезло на самой границе Шолоха встретить удивительную даму по имени Пиония де Винтервилль, мигрантку, мать архиепископа Саусберийского, мечтавшую открыть чайную лавку.
— Фу, ну от вас и воняет, — заявила она, когда мы делили пригородный дилижанс.
Старушка дала мне прекрасные лекарственные травки от кашля, напрочь перебивающие запах мокрой земли и червяков.
— А эта силовая аура… Меня сейчас просто по стенке кареты размажет, — сурово покачала головой Пиония. — Это у вас амулеты или что?
— Или что, — вздохнул я.
— А лучше б амулеты, людям понятнее, — погрозила пальцем она и повесила мне на шею цепочку из рыбьих косточек.
Так на свет появился чудаковатый, склонный ко всяким оберегам и талисманам Полынь из Дома Внемлющих. Несколько недель я прожил на съемной квартире у Пионии, обвешиваясь все новыми амулетами, отвыкая от Умений, но привыкая к настойке от кашля, чтоб перебить земляной запах, и забивая руки татуировками, чтобы скрыть Глазницу…
Пиония, эксцентричная старушка, была рада мне, потому что и ее собственный сын, говорят, лишь казался добропорядочным, как это и происходит со всеми высокими чиновниками Асерина. Я же, по ее словам, наоборот — человек с ужасным авторитетом, но вполне сносный при личном общении.
Вскоре я выяснил, что документы о моем принятии в Ходящие благополучно сгорели в том большом пожаре.
— Ну, малыш, иди тогда и начинай свою жизнь сначала, — кивнула Пиония, которая к тому моменту уже обзавелась и чайной лавкой, и ослом.
Пришлось последовать совету.
Дом Внемлющих на мое возвращение почти не среагировал. Холодное игнорирование стало их тактикой. Я пошел и подал документы в Ловчие. Я досконально знал, как устроен прием на работу в Иноземное ведомство, а потому с блеском прошел все испытания, понимая, на что и почему рекрутеры будут обращать особое внимание.
Меня взяли.
Я знал, что хочу стать Генералом Улова, обладателем королевского желания, — ведь я был должен Тишь, которая спасла мне жизнь. Она как сидела в тюрьме, так и сидит до сих. Возможно, у нее слишком хорошие адвокаты для того, чтобы тетушку можно было повесить в одночасье, как остальных. Но, скорее, она зачем-то нужна Сайнору.
Приблизиться к заветной цели, к Генеральству, для меня оказалось далеко не так легко. Я пытался играть честно, но… Не выдержал. Сдался. Потихоньку я стал применять свои Умения, нарушая тем самым закон и наталкиваясь по итогам на ревность и зависть коллег.
У Умений есть побочный эффект: если ты перебарщиваешь с ними, то становишься прозрачным. Плюс силовая аура еще мощнее, а запах червей — сильнее. Но я всегда соблюдал меру, поэтому никто меня не мог раскусить. Да никто и не хотел, кроме, разве что, озлобленной калеки Селии, несостоявшейся генеральши. Так я и дожил до сегодняшнего дня, когда в ходе ловли маньяка перебрал с Умениями, расслабился и позволил поймать себя.
Что ж. По-своему, все честно.
***
За время рассказа Полыни мои глаза постепенно привыкли к темноте камеры. Я увидела, какие тут низкие потолки, каким толстым слоем плесени и лишайника покрыты каменные стены.
— Ну как тебе история? — раздался голос Полыни.
— Отстойная, как. Почему же ты думал, что тебе хватит времени сбежать?
— Последние два года показали, что, хоть Сайнор и ненавидит Ходящих, а все же не спешит тратить казенные деньги на их специальную поимку. Я был уверен, что часов десять форы у меня есть — пока они считают показания маг-кристаллов, пока составят официальный отчет, пока вышлют дозоры… Плюс маньяк. И землетрясение — все-таки серьезная задержка для всех.
— Полынь, ну ты чего. Селия не позволила бы тебе уйти.
— Пустопорожняя ненависть не дает ей преимуществ.
— Пустопорожняя? Ты что, не понял, кто пустил в тебя стрелу два года назад в переулке?
Полынь умолк на секунду. Потом он тяжело вздохнул:
— Бывает, что в глубине души ты подозреваешь некоторые вещи, но сознательно отказываешься себе в них признаваться. Так спокойнее. Это из той серии. Ты думаешь, все-таки Селия?
— Да я уверена! Неожиданный для Ходящих враг, которому на подмогу приходит коллега. Один погибает, вторая кажется мертвой, но на деле лишь покалечена. Это точь-в-точь история Селии и Ллойда. Мужчину убили. Селия лежит и умирает. Ты, весь такой расстроенный, идешь прочь, пусть и не сняв маску. А значит, Ловчей видны твоя походка, фигура, руки… Она думает, что умирает. И образ Ходящего, из-за которого это происходит, навсегда запечатлевается в ее мозгу. Она точно запомнила тебя. Зуб даю. Особенно, когда все-таки выжила, но без магии. И потом, вернувшись в Ведомство, увидев тебя, она почувствовала, что ты — не тот, за кого себя выдаешь. Да еще, наглец такой, идешь к Генеральству, которое вообще-то было ее мечтой! Но доказательств у Селии ноль. А сегодня… Наверняка благодаря ней все службы очухались быстрее, чем могли бы, и кинулись нас искать. Андрис была в Ведомстве и, видимо, услышала что-то. Она успела меня предупредить. Причем с Марахом, не ташени. Наверное, не хотела, чтобы ее отследили…
По ту сторону долго не раздавалось ни звука.
— Хей, Полынь, ты жив? — испугалась я.
— Жив, конечно.
— Это хорошо. Слушай, а Йоукли знала, что ты Ходящий?
Он заворчал:
— Да что ты к Андрис прикопалась… Не знала. Но чуяла, наверное. У нее хороший нюх.
— Неужели ты с ней об этом не говорил?
Я прямо почувствовала, как Полынь за стеной недовольно закатил глаза. Ответа так и не последовало.
Вместо этого куратор резко сменил тему:
— Печально, что мы так и не узнаем, где Анте Давьер вычитал про чистую магию. И почему стал убийцей. Да, наверное, он утратил способности к колдовству еще до приезда в Шолох. Но вот где он потерял совесть? Порешить столько народа, позариться на драконов… Я бы с его деньгами просто нанял себе кучу магов для фокусов и горя не знал.
— Нет, Полынь. Колдовать самому — это совсем другое, — сказала я.
— Ты его что, оправдываешь? — изумился Ловчий. Я ойкнула.
Потом вздохнула. Пора признаться.
— Ты знаешь… Боюсь, я не рассказала тебе парочку вещей, связанных с нашим маньяком.
— Это как? — в голосе куратора зазвенел металл.
— Они слегка безумные. Я боялась, ты меня обсмеешь. А потом стало поздно.
— Рассказывай сейчас, — Полынь вздохнул и, судя по звону оков, попробовал сесть поудобнее.
И я рассказала свою концепцию. Увязала в нее все чужие секреты, которые раньше скрывала, все странные фразочки, сыпавшиеся от окружающих и оседавшие на каемке моей памяти, все умыслы и домыслы, что орбитами крутились в подсознании, но никак не складывались воедино. До сегодняшнего дня.
Полынь за стенкой долго молчал.
Потом куратор цокнул языком:
— Что ж. Очень интересно. То есть ты думаешь, что Анте Давьер — это скатившийся хранитель Теннет. И твой главный аргумент — то, что он отозвался на это имя возле озера? Не маловато ли для столь глобальных выводов?
Я раздосадовано возразила:
— Да нет, Полынь! Это не главный аргумент, это последний хронологически. Вообще у меня их много. Во-первых, знания о чистой магии и антураж для убийств. Во-вторых, союз с религиозной Айрин. В-третьих, я немного как Селия…
— В смысле? — не понял куратор.
— Я тоже узнала спину своего врага. В яблоневых кошмарах Карла был мужчина, который вздрагивал, почувствовав приход Зверя, и шел прочь. Анте Давьер вздрогнул точно так же у себя на балконе, когда я окликнула его на званом ужине.
— Да у него невроз, я погляжу, — пренебрежительно фыркнул Полынь.
— Но и это не всё! — я продолжила, торжествуя. — В-четвертых, Анте был путешественником, и однажды его шандарахнуло молнией. В-пятых — Давьер постоянно употреблял какие-то странные слова, судя по всему, иномирные. В-шестых — он знал Карла.
Полыни надоел мой детективный бенефис.
Он деловито вмешался в цепочку рассуждений:
— А Карл у нас, значит, — по твоей теории, — эти слова куратор особенно подчеркнул, — не только хозяин крустов, иномирный гость и повелитель таинственных батареек, но и…
Договорить Полынь не смог, потому что в это мгновение обе наши камеры заполнились моим торжествующим воплем:
— Батарейки-и-и-и! — я орала так радостно, что со мной не могли бы сравниться даже самые бешеные равнинные феи.
Эхо пропрыгало по всему тюремному этажу вверх и вниз.
С опозданием я прикрыла рот ладонью: нехорошо, если стражники захотят узнать, в чем причина столь бурной радости заключенной. Но, кажется, в подземелье не было никого, кроме нас.
— Может, объяснишься? — проворчали из-за стены.
— Дай мне минуту, — попросила я и замерла в максимально неудобной позе, прислушиваясь к ощущениям.
И точно. Прямо в сердце, сквозь слои бирюзового шелка летяги, упиралось что-то металлическое. После это я начала бешеную пляску под названием «сумей подставить карман под скованную руку, и ею пошарить в нем». Задача усложнялась тем, в летяге, если вы помните, была тысяча кармашков, а я искала самый глубокий. Настолько глубокий, что до него даже тюремщики при осмотре не добрались! То ли лень стало, то ли просто не ожидали таких издевательств над портняжным искусством.
Ценой невероятных акробатических усилий я достигла успеха: вытащила из видавшей виды летяги фиолетовый фонарь. И… Батарейки Патрициуса. В смысле Карла. В смысле мои — мне же их подарили, ну!
— Полынь, у меня тут тот самый фонарик, — торжествующе объявила я.
— Он работает? — голос куратор был полон неподдельного интереса.
— Сейчас проверю.
Это заняло еще несколько минут, потому что сначала я старательно держала батарейки в подмышках — по завету Карла. Потом кое-как спрятала их внутрь. Закрутила цилиндр. Потом нащупала мягкую кнопку и осторожно нажала на нее.
Мутноватый желтый свет вырвался из фонаря, освещая по диагонали пол темницы. Я повернула его так, что желтое пятно переползло на стену рядом со мной, вырастая в диаметре. Внутри круга проявилось знакомое изображение деревянной двери. Я «пододвинула» ее вплотную к себе.
— Ну как? — спросил Полынь с любопытством.
Я тяжело сглотнула:
— Получилось.
— Прекрасно. Тогда уходи, — твердо сказал куратор.
Я возмутилась:
— Никуда я без тебя не пойду!
— Пойдешь, Тинави. Еще как пойдешь. Ты права — это я виноват, что ты здесь оказалась. Так что руки в ноги — и бегом в Святилище, малёк. И обещай не расстраиваться, если моя история закончится здесь.
— Не говори так! — взвилась я.
Полынь усмехнулся:
— Но ведь это будет честно, Тинави. Наказание неизбежно, помнишь? Меня это тоже касается.
— Не смей опускать руки, Полынь из Дома Внемлющих! Слышишь меня?
— Я не опускаю руки. Я признаю, что мир до пепла ироничен, — интонация, с которой Полынь произнес это, отчетливо полнилась улыбкой.
Очень неуместной улыбкой, учитывая, что нас собираются повесить.
Во что, кстати, банально не верилось.
Честное слово, я ведь не была изменницей или в чем там меня обвиняли. И Полынь — отличный же человек. В конце концов, его Ходящим насильно сделали… Почему именно куратору теперь надо за это расплачиваться? Где справедливость, я вас спрашиваю?
Хотя, небо голубое, что я несу. Какая уж тут справедливость, о чем речь… Мир дает нам в ответ ровно то, что мы в него транслируем — своими действиями, словами и даже мыслями. Почаще убеждай себя в том, что ты злобное ничтожество — и, да, так карты и лягут. Начни играть в героя, хрестоматийного паладина — и шаг за шагом мир поверит в твою роль, распахнет тебе объятья в ответ.
Полынь, несмотря на свою клановую гордость, верил, что Ходящие — плохие парни, и теперь покорно сидел в каземате.
А я? Во что верю я?
Если честно, как минимум я верю в то, что я — положительный персонаж. Несмотря на все мои слабости, глупости, очевидные промахи и стыдные трусости, я — человек с горящим сердцем.
Мне частенько бывает жаль, что только королевская фамилия носит гордое название Ищущих. Уверена, существуй справедливость, весь Шолох бы так назывался. Мы все ищем, ищем без устали. Кто-то целенаправленно копает в нужном направлении, как Кадия, кто-то, как я, позволяет течению жизни мотать себя туда-сюда, но иногда спохватывается и корректирует маршрут.
И сейчас моя дорожная карта, как ни крути, вела к таинственной двери. Сидеть и ждать у моря погоды, надеясь на другое чудо, было глупо.
Когда я пересказывала Полыни свои детективные теории, я уже успела проверить карлову магию. Увы. Не работало. Вообще не работало. Кажется, Карл был прав насчет отношения унни к эмоциональным, неуравновешенным «тусовщикам».
Но… Может, в Святилище магия передумает и помирится со мной? Да наверняка! Ведь Святилище так чутко отзывалось на все мои мысли и желания! И вообще — они одного поля ягоды, нет?
Решительность воссияла внутри меня.
— Полынь! Я вернусь, чтобы вытащить тебя, — я прижалась лбом к холодной стене темницы. С той стороны фыркнули:
— Да я не против.
— Ты не должен «не быть против», ты должен хотеть этого! — возмутилась я, совсем «не в кассу».
Полынь тихонько заржал.
— Чокнутый куратор… — пробормотала я.
Смех прекратился. Строгим, донельзя сухим голосом Полынь сказал:
— Тинави, давай, иди уже в эту дверь. И береги себя.
Я разозлилась так сильно, что не нашлась, что ответить. Встала, потянулась к двери, выдохнула и резким движением повернула странную металлическую ленту. По ту сторону был белый туман, просто много-много белого густого тумана. Я забеспокоилась на пороге, переминаясь с ноги на ногу.
— Я с тобой, — подбодрил меня из-за стены куратор.
Я сделала шаг в белизну, до последнего надеясь сказать что-то важное, что-то уместное случаю, но в итоге так и не выбрала реплику и ушла, не попрощавшись. Когда я поняла, что это куда хуже, чем даже банальное «пока», было уже поздно: стоило мне пройти сквозь дверь, как она, все так же распахнутая, исчезла.
Остались только я и белый туман.
Поэтому первым, что я произнесла, оказавшись в этой неведомой вате, оказалось долгое и громкое «Праааааааааах!».